Ноктюрн - Карина Халле

Она умолкает и моргает — моё внушение понемногу слабеет.

Я отпускаю ее запястье, продолжая поглаживать его — вроде бы невзначай, но давая понять, что в этом разговоре нет ничего необычного.

— Спасибо за выпивку, Вив, — говорю я, кладу деньги на стойку и оставляю щедрые чаевые. — В память о старых добрых временах.

Она кивает, всё ещё слегка ошеломленная.

— Береги себя, Лена.

Я выхожу из «Лавандовой комнаты», и меня одолевают новые вопросы. Если бы Бетти интересовалась женщинами, я бы не удивилась. Я такие вещи чувствую. Но она ни разу не упоминала при мне ту брюнетку и, насколько мне известно, не писала о ней в дневнике, если не считать упоминания об одной из европеек.

Дождь усилился и теперь льёт как из ведра. Я плотнее закутываюсь в пальто и иду по улице, высматривая такси. В этот час в этом районе их почти нет.

Пройдя два квартала, я ощутила лёгкое покалывание в области затылка, словно кто-то наблюдает за мной. Я продолжаю идти в том же темпе, но мои чувства обостряются.

Сзади раздаются шаги в такт моим. Кто-то идёт рядом, держась на достаточном расстоянии, чтобы оставаться в тени.

Я сворачиваю за угол и оказываюсь на улице, где вдоль тротуара тянутся закрытые витрины магазинов — окна тёмные, пустые. Шаги за моей спиной не ускоряются и не отстают.

Целенаправленные.

Преследующие.

Не поворачивая головы, опускаю руку в сумочку и сжимаю пальцами рукоятку серебряного ножа. Вампирская сила дает мне преимущество перед большинством людей, но я научилась не быть чересчур самоуверенной — особенно на публике.

Тем более что убийца Бетти до сих пор на свободе. Я прекрасно осознаю, что не выживу, если меня разрубят пополам.

Следующий перекрёсток освещён получше, на углу — ночная закусочная. Если я до неё доберусь, смогу смешаться с другими посетители…

Шаги внезапно ускоряются. Я борюсь с желанием броситься бежать — хищники преследуют тех, кто убегает, уж я-то знаю, — и продолжаю идти ровным шагом, хотя каждая клеточка моего тела кричит, что нужно бежать со всех ног.

Позади раздался звук: чьи-то ботинки шлёпали по луже.

Гораздо ближе.

Очень близко.

Я резко оборачиваюсь, наполовину вытащив нож из сумочки, готовая дать отпор преследователю.

Улица пуста.

Дождь льёт как из ведра, скрывая всё вокруг — дальше нескольких метров ничего не разглядеть. Но там никого нет: ни фигуры в тени, ни звука удаляющихся шагов. Только стук капель да отдалённый вой полицейской сирены.

На миг мне чудится, что нервы совсем сдали. Словно горе по Бетти заставляет меня вздрагивать от каждой тени.

И тут мой взгляд падает на окурок, лежащий на тротуаре, — он ещё дымится, но тлеющий уголёк медленно гаснет под струями дождя. Тот, кто следил за мной, был здесь всего мгновение назад — так близко, что мог бы коснуться меня. А теперь он будто растворился в воздухе, словно его никогда и не существовало.

Я иду к закусочной еще быстрее, уже не заботясь о том, что выгляжу напуганной.

Потому что я напугана. Не только за свою жизнь — хотя для того, чтобы убить вампира, нужен не просто преследователь, — но и из-за того, к чему это может привести.

Кто-то за мной наблюдает.

Преследует меня.

Тот же, кто убил Бетти?

Или кто-то другой?

У ярко освещённого входа в закусочную я в последний раз оборачиваюсь. И на мгновение — настолько мимолётное, что я почти убеждаю себя, будто это игра воображения, — замечаю фигуру в тени напротив. Рослая. Широкоплечая. Неподвижная. И явно наблюдающая за мной.

Затем свет фар проезжающей машины освещает это место — и там никого нет.

Только дождь, темнота и нарастающая уверенность в том, что за мной охотятся.

4

КАЛЛАХАН

Головная боль начинается, когда я выхожу из офиса, — тупая пульсация за правым глазом.

Ночь опустилась на Лос-Анджелес: улицы блестят от недавнего дождя, неоновые вывески отражаются в лужах — словно порталы в какой-то кричащий подземный мир. Я ослабляю галстук, шагая к машине, и злюсь из-за того, что ткань будто сдавливает горло.

Эти головные боли становятся всё сильнее. И случаются всё чаще.

Я открываю «Олдсмобиль», сажусь за руль и на мгновение замираю в темноте. Папка с фотографиями и письмами Элизабет Шорт лежит на пассажирском сиденье. В памяти всё ещё звучит отчаяние Вирджинии Уэст — тихая стойкость её горя, твёрдая решимость добиться справедливости для сестры, которую она почти не знала.

Заведя мотор, я вливаюсь в редкий вечерний поток машин. Мне нужно поесть, принять душ и выспаться — именно в таком порядке. Завтра я встречусь с Коулманом и узнаю, чем полиция Лос-Анджелеса готова поделиться по делу Чёрного Георгина. У расследований свой ритм, и здесь нельзя торопить события.

Боль усиливается, пока я еду, распространяется от глазницы, охватывая всю голову.

Свет фар встречных машин кажется невыносимо ярким, каждый блик вонзается в сетчатку, словно кинжал. Я нащупываю в кармане аспирин и, не сводя глаз с дороги, проглатываю две таблетки, не запивая их водой.

Они не помогают.

К тому времени, как я добираюсь до закусочной в трёх кварталах от своей квартиры, боль превращается в пульсирующую сущность — будто что-то живое поселилось у меня в голове. Я паркуюсь и прижимаюсь лбом к рулю, ожидая, когда подействует аспирин.

Просто нужно что-нибудь съесть. Всё дело в низком уровне сахара в крови.

Мне удаётся зайти внутрь и занять кабинку в дальнем углу. Официантка — Дорис, которая видела меня и в лучшие, и в худшие моменты, — бросает на меня один взгляд и, даже не дожидаясь просьбы, приносит воду.

— Ты выглядишь ужасно, Вик, — говорит она, пододвигая ко мне стакан.

— Я и чувствую себя так. — Я щурюсь, глядя на неё. — Как обычно, пожалуйста.

Она молча кивает и уходит, а я принимаюсь растирать виски. В закусочной всё звучит невыносимо громко: позвякивают приборы, бормочут посетители, яростно шипит гриль.

Над головой мерцают люминесцентные лампы — и с каждым их миганием по голове будто бьют раскалённой иглой.

Со мной что-то не так. Это мигрень? Такое ощущение, что мои органы чувств перегружены.

Сквозь густой туман боли едва пробивается мысль — и тут же Дорис ставит передо мной чашку кофе. Хочу сказать «спасибо», да только язык не ворочается: он словно распух, стал неуклюжим и чужим. Кружка мелко дрожит в пальцах, пока я тяну её к губам.

Затем это происходит.

Закусочная накреняется вбок, цвета сливаются, словно мокрая краска. В ушах