Ноктюрн - Карина Халле

Лениво потягиваюсь и встаю с кровати, босиком иду на кухню. Деревянный пол прохладный под ногами — я отмечаю это ощущение, но оно меня не тревожит. Теперь температура действует на меня иначе: я её чувствую, но она не беспокоит меня так, как раньше, до перемены.

Открываю холодильник, критически оглядывая содержимое. Большая часть продуктов — для вида, на случай, если Марко решит заглянуть в него. Хотя я иногда люблю полакомиться творогом. Он не особо насыщает, но мне нравится его вкус с консервированным ананасом — в крайнем случае сойдёт. У всех свои причуды.

Достаю ветчину, сыр, салат и банку горчицы. Энн сегодня вечером будет голодна.

Она всегда голодна, хоть и ни за что в этом не признается.

Когда я отрезаю ломтик хлеба от буханки, которую храню специально для неё, думаю о том, сколько мелкой лжи в моей жизни. Еда, которую я ем, но не получаю от неё удовольствия. Тепло, которое я изображаю, когда кто-то касается моей прохладной кожи.

То, как старательно сдерживаю силу, чтобы никто не догадался, что я могла бы поднять машину, если понадобится.

То, как я скрываю свою истинную, чудовищную сущность.

Быстро приготовив бутерброд, аккуратно заворачиваю его в пергамент, а потом решаю приготовить ещё два вдобавок. Так она сможет поесть, когда покормит детей. Малая капля добра в этом мире, который так несправедлив к Энн лишь из-за цвета её кожи.

Откладываю бутерброды в сторону и готовлю кофе. Насыщенный аромат наполняет мою квартиру — еще одно маленькое удовольствие, которым я по-прежнему наслаждаюсь, даже если еда уже не доставляет такого удовольствия, как раньше. Я наливаю чашку и ставлю ее на стол, затем иду в спальню и достаю дневник из-под половицы.

Снова сажусь с кофе и пролистываю страницы, которые уже выучила наизусть, — записи о курьерских заданиях для Коэна, о растущем страхе перед европейцами. Снова открываю более ранние страницы, те, где говорится о нашей первой встрече.

3 ноября 1945 года. Ужасный кастинг в Paramount. Думала, расплачусь прямо перед мистером Вайнбергом. Но та рыжая была ещё хуже, ха-ха! Лена какая-то. После мы пошли выпить кофе и хохотали до колик. Она как раз начала выступать по средам в Slapsy Maxies, предложила замолвить за меня словечко. Сказала, что платят хорошо, но публика сомнительная. Мафиози. Впрочем, она вроде знает, как тут всё устроено. Интересно, какая у неё история.

Улыбаюсь, вспоминая тот день. Бетти в чёрном платье, которое ей не очень шло, я в одолженном шерстяном костюме — мы обе с треском провалились. Мы сблизились на почве нашего общего провала — собственно, именно на том кастинге я поняла, что актрисой мне не быть, — и из этого выросла дружба, которую я теперь ценю больше, чем когда-либо.

Чёрт возьми.

Почему я так и не сказала ей этого? Не сказала, как много она для меня значила?

Теперь уже поздно.

15 ноября 1945 года. Сегодня была на шоу Лены. Боже, какой голос! Бархатный голос с хрипотцой. Хочется выложить все свои секреты. Мужчины, которые на неё смотрели, казались загипнотизированными. Не виню их, я и сама была такой же! В ней есть что-то притягательное. Но при этом отстранённое, будто она не до конца здесь. Познакомила меня со своим парнем, Марко. Он мне не нравится. То, как он на неё смотрит, — будто она вещь, будто он её совсем не уважает. Она заслуживает лучшего.

Морщусь при упоминании Марко. Бетти сразу его раскусила.

2 февраля 1946 года. Ужинала с Леной перед её выступлением в «Изумрудной комнате». Она едва притронулась к еде, и это было бы не странно, если бы она следила за фигурой, но я вообще ни разу не видела, чтобы она ела. Ни разу. А ужинали мы много раз (и всегда она платила, благослови её господь!). И каждый раз, когда я спрашиваю о её прошлом, она уходит от ответа. Тут что-то не так. Но опять же, в этом городе все что-то скрывают, верно?

Мои пальцы замерли на странице. Бетти замечала куда больше, чем я думала.

Неужели она подозревала, кто я? Вряд ли — люди редко видят в странностях проклятие вампира. И всё же, на душе скребут кошки.

Листаю дальше.

20 октября 1946 года. Лена помогла мне переехать в пансион. Она подняла мой чемодан на третий этаж, будто он ничего не весил! Когда я об этом сказала, она ответила, что раньше помогала отцу по хозяйству на ферме. Наверное, этим и объясняется её сила. И всё же иногда в её глазах мелькает что-то такое… Будто она видела то, что никому не следовало бы видеть. Она кажется куда старше своих лет. Порой мне кажется, что в ней есть что-то почти волшебное. Даже мистическое.

По спине пробегает холодок. Бетти была наблюдательной — опасно наблюдательной. Но она никогда не спорила со мной, никогда не задавала прямых вопросов.

Просто отмечала свои наблюдения с той тщательной внимательностью к деталям, которая и делала её хорошей писательницей.

А теперь она мертва.

Я переворачиваю еще несколько страниц и нахожу запись, которая привлекает мое внимание:

12 ноября 1946 года. Встретилась с Леной за напитками в «Лавандовой комнате» на Фигероа. Барменша Вивиан весь вечер строила ей глазки. И её нельзя винить. Когда я подшутила над Л по этому поводу, она лишь загадочно улыбнулась. Сказала, что «ценит красоту во всех её проявлениях». Ещё одна вещь, которая у нас с ней общая.

«Лавандовая комната». Я и забыла про это место. Неприметное заведение для женщин, которые предпочитают общество других женщин. Бетти оно завораживало, хотя она скорее наблюдала, чем участвовала. Я пару раз водила её туда, когда ей хотелось чего-то необычного.

А теперь, увидев адрес, нацарапанный на полях её дневника, я задумываюсь: а не продолжала ли она ходить туда без меня? Я достаточно хорошо знала барменшу, чтобы хотя бы спросить у неё. В любом случае, вряд ли полицейские знают об этой стороне жизни Бетти. Возможно, стоит туда заглянуть.

Резкий звонок телефона вырывает меня из размышлений. Я пересекаю комнату, чтобы ответить на него.

— Алло?

— Где, чёрт возьми, тебя носило? — Голос Марко, резкий от раздражения. — Я трижды звонил прошлой ночью. Ты что, отключила телефон?

— Я была дома, — осторожно отвечаю я. — Наверное, крепко спала.

На самом деле я выдернула шнур из розетки, чтобы спокойно читать дневник