Ноктюрн - Карина Халле

Беру папку, но пока не открываю.

— С чего вдруг ты мне помогаешь, Рэй?

Его лицо мрачнеет.

— Потому что нам понадобится твоя помощь. Тот, кто сотворил это, не ограничится Элизабет Шорт. Это не вспышка гнева и не удачное стечение обстоятельств. Здесь холодный расчёт. Каждая деталь продумана. Словно… ритуал. — Он замолкает, уголки его губ опускаются. — У меня дочь её возраста.

Засунув папку в карман, я встаю.

— Я свяжусь с тобой.

— Вик, — зовёт он, когда я уже у двери. — Ещё кое-что. У неё было несколько близких подруг — мы их опрашивали. Одно имя всплывает постоянно — Лена Рид. Певица в «Изумрудной комнате». С ней, пожалуй, стоит поговорить.

Я киваю в знак благодарности, не утруждая себя тем, чтобы сказать ему, что я всё о ней знаю.

Январское солнце ослепляет меня и я зажмуриваюсь. Тяжесть папки в кармане — ничто по сравнению с тяжестью той задачи, что ждёт впереди. Что бы ни случилось с Элизабет Шорт, это не было случайностью. И если Коулман прав и это часть чего-то большего, мне нужно действовать быстро — пока след не остыл… или пока кто-то не

«Изумрудная комната» оправдывает своё название: повсюду глубокие зелёные тона и золотые акценты, дым ленивыми завитками висит под светильниками в стиле ар-деко. Ещё рано, занято лишь около половины столиков, но в воздухе уже чувствуется ощутимое напряжение. Та самая искрящая энергия, которая появляется, когда понимаешь: ты там, где быть не должен, и с теми, с кем быть не следует.

Я сажусь за маленький столик в глубине зала, так, чтобы видеть и сцену, и вход.

Официантка, принимающая у меня заказ, выглядит так, будто повидала на своем веку всё, что только можно, да и сама успела придумать пару-тройку хитростей.

— Ты пропустил первое выступление, — говорит она, ставя мой напиток на стол. — Но Лена снова выйдет на сцену через двадцать минут.

Кладу на стол щедрые чаевые.

— Ради неё и пришёл.

Она мельком окидывает меня взглядом, явно пытаясь понять, кто я такой — полицейский, заноза в заднице или просто ещё один мужчина, очарованный загадочной Леной Рид. Видимо, решив, что я отношусь к последней категории, она дарит мне понимающую улыбку и переходит к следующему столику.

Я оставил папку Коулмана в машине. Я здесь не для того, чтобы читать. Я здесь, чтобы понаблюдать, составить представление о ближайшей подруге Элизабет Шорт, прежде чем поговорить с ней. По моему опыту, наблюдение за человеком в привычной обстановке даёт больше, чем любой допрос.

Свет меркнет, когда я едва успеваю пригубить свой «Ром сауэр». В зале воцаряется тишина: разговоры стихают до шепота, а потом и вовсе обрываются. Музыканты начинают медленную, атмосферную мелодию — мягкие удары барабанов и скорбный саксофон.

А затем она ступает в круг света — и зал будто замирает.

Лена Рид — словно видение в изумрудных пайетках, которые ловят свет при каждом движении тела. Её волосы волнами ниспадают ниже плеч — поразительного оттенка рыжего, обрамляя лицо, которому самое место на серебряном экране: фарфоровая кожа, высокие скулы, полные губы, накрашенные тёмно-алым. Но именно её глаза притягивают и удерживают моё внимание — глубокого коричневого цвета, почти чёрные в приглушённом свете, с такой пронзительностью, будто она смотрит сквозь зрителей, а не на них.

Когда она начинает петь, мир вокруг растворяется, остаётся только её голос.

Её голос — словно выдержанный бурбон: гладкий, насыщенный, с обжигающим послевкусием, которое остаётся надолго после того, как стихает нота. Она не столько выступает, сколько исповедуется: каждую строчку она произносит так, будто делится секретом только с тобой — хоть в зале и полно слушателей.

Всю свою сознательную жизнь я выстраивал стену отчуждения. Это стало не только профессиональной привычкой, но и способом защититься от боли, особенно после утраты Кэтрин.

Однако, глядя на то, как Лена Рид творит свою магию, я ощущаю, как эта тщательно возведённая преграда начинает трещать по швам. Внутри меня просыпается что-то до боли знакомое, но пока не поддающееся определению — это может быть и влечение, и смутное узнавание чего-то родного в её действиях.

Она движется по сцене, как женщина, которая точно знает, какое впечатление производит, и в то же время находит это одновременно забавным и утомительным. В её выступлении чувствуется сила, но за внешним лоском скрывается едва уловимая грусть, которую, боюсь, мало кто замечает.

И в этом тоже кроется опасность.

Едва уловимый отголосок этого.

Эта женщина была близка с Элизабет Шорт. Настолько близка, что её имя постоянно всплывало в ходе допросов, и даже Вирджиния знала, кто она такая. Была ли она в курсе того, во что ввязалась Элизабет? С кем она встречалась? На какие тайны могла наткнуться, что в итоге стоило ей жизни?

Когда Лена берёт последнюю, душераздирающую ноту, её взгляд скользит по залу и на краткий, тревожный миг будто останавливается прямо на мне. Меня пронзает какое-то чувство — то ли осознание, то ли узнавание, то ли предупреждение, — и в голове звенят тревожные колокольчики, каких я не слышал со времён войны.

Затем она изящно кланяется, принимая бурные аплодисменты с отточенной улыбкой, которая так и не касается её поразительных глаз.

Я допиваю напиток — решение принято. Мне нужно поговорить с ней сегодня вечером, пока я не растерял смелость или объективность — а последняя уже опасно пошатнулась всего за пять минут в её присутствии.

Поднимаясь из-за стола, замечаю, что сердце бьётся быстрее обычного, а по венам разливается странное тепло. Наверное, просто алкоголь на пустой желудок. Либо в Лене Рид есть нечто, что действует на меня так, что я пока не готов это объяснить.

Блядь, мне нужно потрахаться.

Так или иначе, у меня есть вопросы, на которые нужны ответы. И подозреваю, что у мисс Рид есть секреты, которые стоит раскрыть — независимо от того, захочет она ими поделиться или нет.

5

ЛЕНА

Я позволяю свету софитов окутать меня, пока тяну финальную ноту, выжимая из неё всё до последней секунды — так, что лёгкие ноют от нехватки воздуха. Группа наблюдает за мной: саксофонист не сводит глаз с моих, ждёт сигнала. Я едва заметно киваю, и мы заканчиваем выступление в идеальном унисоне, звук замирает в воздухе на мгновение, прежде чем раствориться в аплодисментах.

Прошло пять дней с тех пор, как полицейские рассказали мне о Бетти. С тех пор, как я прочла