Ноктюрн - Карина Халле

Я обвожу взглядом толпу, как делаю это всегда, изучая лица, обращённые ко мне.

Завсегдатаи — Бриллиантовый Джо со своей платиновой блондинкой под руку.

Столик бизнесменов, делающих вид, что они здесь не ради дешёвых развлечений.

Парни Коэна за угловым столиком, держащие всё под контролем. Самого Марко сегодня нет — сказал, что у него дела в Бербанке. Я совсем не скучаю по его бесстрастному взгляду.

И тут я вижу его.

Сидит в дальнем конце зала, в одиночестве. Он не похож на обычных посетителей.

Его костюм хорошо сшит, но без лишней помпы — никаких кричащих аксессуаров.

В руке он держит недопитый бокал. Но меня привлекают его глаза — напряженные, сосредоточенные, наблюдающие за мной с почти хищной неподвижностью.

Большую часть своих двадцати пяти лет я была под прицелом взглядов бесчисленных мужчин. Я знаю все оттенки мужского внимания — желание, одержимость, чувство собственности, восхищение. Но это что-то совсем другое. Что-то, от чего по коже бегут мурашки, а всё тело будто напрягается от ощущения чужого взгляда.

Или что-то в этом роде.

Я отвожу взгляд и начинаю следующую композицию — томную, медленную, под неё можно плавно двигаться по сцене, скользя пальцами в перчатках по стойке микрофона.

Когда я снова бросаю взгляд на незнакомца, он не сдвинулся с места, даже не моргнул. Просто смотрит этими пронзительными глазами.

Что-то в нём притягивает меня. Какое-то странное, почти магнитное чувство, похожее на узнавание — хотя я точно знаю, что мы никогда не встречались. Такое лицо я бы запомнила: волевой подбородок, ярко-голубые глаза под густыми чёрными бровями, губы, которые, кажется, почти никогда не изгибаются в улыбке. Он красив, как кинозвезда, но в этой красоте есть что-то опасное.

Потустороннее, можно сказать.

Но нет… этого не может быт.

Он точно не из наших.

К финалу выступления незнакомец окончательно сбил меня с толку. Сама не замечаю, как подстраиваю номер под него — будто пытаюсь пробить эту непроницаемую, холодную сосредоточенность, увидеть хоть искру эмоций. В последней песне я выкладываюсь до конца: беру такие ноты, от которых зал замирает, а потом взрывается аплодисментами.

Он не аплодирует.

Просто смотрит, как будто совершенно не тронут.

И пусть звучит по-детски — меня это задевает.

Но когда я ухожу со сцены, а у моих ног лежат розы, я чувствую, как его взгляд провожает меня в темноту кулис.

— У кого-то появился поклонник, — говорит Джоуи, протягивая мне полотенце.

Я аккуратно промокаю лоб, стараясь не смазать макияж.

— Ты про кого?

— Парень в задних рядах. Чёрные волосы, волевой подбородок. Выглядит как Грегори Пек, если бы он играл роли Роберта Митчума. Смотрит на тебя так, будто ты исчезнешь, стоит ему моргнуть.

— Это кто-то из новеньких у Коэна? — спрашиваю, сама не понимая, почему мне так не хочется связывать этого незнакомца с ним.

Джоуи пожимает плечами:

— Никогда его раньше не видел. Могу распорядиться, чтобы его убрали, если хочешь, хотя не знаю, куда он делся.

— С поклонниками я справлюсь, — говорю с улыбкой.

Я иду к своей гримёрке, каблуки цокают по потёртому полу. Сегодня в коридорах тихо — вторник, не самый загруженный вечер. Мысли снова возвращаются к незнакомцу, пока я поворачиваю ручку и захожу внутрь.

Он сидит в моем кресле.

Я замираю в дверном проёме, инстинкт «бей или беги» пронзает меня. Хочется броситься в бой, атаковать, но я загоняю эти порывы вглубь, не позволяя себе потерять человеческий вид.

Он встаёт медленно, с нарочитой осторожностью — словно перед ним испуганное животное, которое может сорваться с места.

— Мисс Рид, — его голос — низкий баритон, с лёгкой хрипотцой — такой, что мурашки бегут по коже. — Виктор Каллахан. Прошу прощения за вторжение.

Захожу, дверь оставляю открытой — на всякий случай. Если что, крик донесётся до Джоуи, и он прибежит. Хотя, честно говоря, вряд ли придётся звать на помощь. Бывало, я укладывала мужиков, которые были в два раза крупнее него, — но сейчас не время раскрывать такие карты.

— Большинство мужчин сначала угощают меня напитком, а уж потом вламываются в мою гримёрку, — говорю я, стараясь звучать непринуждённо, пока оцениваю его.

Вблизи видно щетину на его челюсти, тени под глазами. Похоже, он не спал несколько дней. А может, он всегда так выглядит. И всё равно чертовски хорош собой.

— Я не из большинства мужчин, — говорит он без улыбки.

Серьёзно.

— И я не вламывался. Дверь была не заперта.

— И кто же вы такой? — спрашиваю я, подходя к туалетному столику и начиная снимать серьги.

Стараюсь держаться непринуждённо, будто ничего особенного не происходит.

— Я же говорил. Виктор Каллахан. Частный детектив.

Не могу сдержать раздражения. Ну конечно.

— Ну, я уже рассказала полицейским всё, что знала об Элизабет, — говорю я ему.

— Правда? — что-то в его голосе заставляет меня поднять глаза и встретиться с ним взглядом в зеркале.

На долю секунды мне кажется: в этих тёмных глазах промелькнуло что-то… до странности знакомое.

Я поворачиваюсь к нему, прислонившись к туалетному столику.

— Мистер Каллахан, я устала, хочу пить, и недавно узнала, что мою ближайшую подругу убили. Если вы не можете сообщить что-то действительно важное, прошу оставить меня в покое.

— Пожалуйста, зовите меня Каллахан.

— Ладно, Каллахан.

Он не двигается — просто смотрит на меня с этой леденящей душу пристальностью.

— Вы были последним человеком, с кем она разговаривала, — если не считать её убийцу.

Сердце сбилось с ритма.

— В полиции об этом не упоминали.

— Да, в этом они мастера, — он делает шаг вперёд, вторгаясь в моё личное пространство. Почти никто не способен долго выдерживать мой взгляд: в моих глазах таится нечто, отчего людям становится не по себе — хищная сущность, которую мне не удаётся полностью спрятать. Но Каллахан даже не моргает. — Однако я знаю, что в ночь перед исчезновением Элизабет приходила к вам. Что вы обсуждали?

Мне следовало бы солгать. Рассказать ему ту же историю, что я выложила полиции.

Но что-то меня останавливает.

Протягиваю руку к стакану воды на столике — лишь бы выиграть пару секунд. И в этот момент выпускаю из-под контроля тонкую нить своего влияния, позволяя ей скользнуть в слова. Немного, самую малость — ровно столько, чтобы люди становились уступчивее, легче поддавались внушению.

— Мы с Элизабет болтали