Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Ярослав молниеносно, не глядя, опустил ладонь прямо на траву. Когда он поднял руку, мышь пищала у него между пальцев. Оборотень подмигнул опешившему коту, аккуратно разжал кулак и отпустил грызуна в кусты:

— Я на мелочь не охочусь.

Бакс от такой дерзости подавился воздухом, спрыгнул с пня и, высоко подняв хвост, ушел в дом, выражая глубочайшее презрение к псовым.

К вечеру, когда дровница была полна доверху, а в избе вкусно запахло свежими щами, за порогом послышался странный шорох. Дверь приоткрылась, но вместо человека в щель просунулась корявая, покрытая зеленым мхом ветка. Она аккуратно положила на половичок скрученный березовый свиток и мгновенно втянулась обратно в сумерки.

Татьяна подняла бересту. На ней угольком были нацарапаны косые знаки — весточка от Лешего:

«На Черных Выселках вода из болот пошла вспять. Горькая, как полынь, черная, как деготь. Завтра к полудню край леса сгниет. Торопись, Ведьма. Хозяин Топей шлет гончих».

Ярослав, стоявший за её спиной, заглянул в записку. Татьяна спиной чувствовала его тяжелое, горячее дыхание. Метка на его запястье снова глухо, болезненно запульсировала иссиня-черным светом, отзываясь на зов болот. Парень стиснул зубы и невольно опустил тяжелую ладонь на плечо Татьяны, ища опору.

— Время пошло, — тихо сказал он, и его серые глаза в полумраке избы снова на мгновение плеснули янтарем. — Завтра они придут за мной. И за твоим Рубежом.

Татьяна накрыла его ладонь своей маленькой, прохладной рукой, чувствуя, как страх отступает перед лицом общей опасности, оставляя лишь твердую решимость защитить этот дом и этого волка.

— Пусть приходят, — твердо ответила она. — Мы встретим их вместе.

Спать в эту ночь никто не мог. Напряжение висело в воздухе времянки столь плотно, что казалось, протяни руку — и пальцы обожжет статическим электричеством. Бакс, оценив серьезность положения и весточку от Лешего, перестал пакостить. Кот чинно устроился на подоконнике, чутко вглядываясь в ночную таежную тьму, словно давая Татьяне и Ярославу негласное разрешение поговорить без свидетелей.

Татьяна сидела у стола, перебирая лоскуты красной шерстяной ткани и прочные льняные нити. После Девки-Бабы она поняла, как сильно узелковая магия откликается на её силу.

Ярослав сидел напротив. В тусклом свете керосиновой лампы его резкие черты лица казались мягче, а серые глаза потемнели, напоминая грозовые тучи. Он молча наблюдал за её тонкими пальцами.

— Твой отец... — тихо начала Татьяна, нарушая тишину. — Он ведь тоже оборотень? Расскажи о своей стае. Какая она — жизнь за Дальними Топями?

Ярослав горько усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Дикая. Свободная. Мы не такие, как городские люди, Таня. Мы чувствуем тайгу каждой клеточкой кожи. Зверь внутри — это не проклятие, это вторая половина души. Но Хозяин Топей... он веками пытался подчинить нас себе. Мой отец сорок лет назад едва не погиб, удерживая Рубеж. Тогда твоя тётка Алевтина спасла его. Пришла в самый омут, заговорила Черную Воду и соткала защитную сеть.

Он замолчал, а потом подался вперед, положив свои крупные, покрытые мозолями ладони на стол, совсем близко к рукам Татьяны.

— Когда Внешний Рубеж дрогнул и Черная Вода коснулась меня, я думал, что это конец. Зверь внутри выл от чужой, болотной гнили. Я бежал сюда, к Алевтине, просто потому что больше идти было некуда. Я ждал встретить суровую старую ведьму... А встретил тебя.

Татьяна подняла на него глаза. В этот момент между ними не было магии, заговоров или Лиха — только двое молодых людей посреди бескрайней тайги. Её сердце пропустило удар.

— И что же? — шепотом спросила она. — Разочарован?

Ярослав протянул руку и очень осторожно, едва касаясь, провел тыльной стороной ладони по её щеке. Его пальцы были горячими, а прикосновение — удивительно нежным для такого сильного хищника. У Татки перехватило дыхание, вдоль позвоночника пробежала сладкая дрожь.

— Нет, — тихо, с глубокой бархатистой хрипотцой ответил он, глядя прямо в её расширившиеся зрачки. — Ты удивительная, Таня. В тебе столько света и тепла, что моя черная метка утихает, стоит мне просто оказаться рядом. Твоя сила не ранит зверя, она его баюкает.

Татьяна смутилась, но взгляда не отвела. Вместо этого она взяла со стола полоску красной ткани, которую успела расшить защитными знаками, и мягко перехватила левое запястье Ярослава — прямо там, где затаился иссиня-черный рисунок Хозяина Топей.

— Раз так... давай закрепим это тепло, — улыбнулась она, стараясь, чтобы голос не дрожал от близости парня.

Она принялась бережно оборачивать ткань вокруг его запястья, завязывая узлы. Каждый узел она скрепляла мысленным посылом — отдавала ему частичку своего ведовского огня, своей защиты и... зарождающегося, трепетного чувства. Ярослав не шевелился, он затаил дыхание, со страстью и нежностью вглядываясь в её лицо, опущенные ресницы, покусанные от волнения губы.

Когда Татьяна завязала последний, седьмой узел, она не отпустила его руку. Ярослав сам перевернул её ладонь и переплел свои пальцы с её пальцами. Метка под красной тканью больше не пульсировала стужей — теперь там горело ровное, защитное тепло ведьмы.

— Этот оберег удержит твою человеческую суть, что бы ни случилось на Черных Выселках, — прошептала Татьяна, чувствуя, как Ярослав медленно наклоняется к ней.

Расстояние между их губами сократилось до минимума, она чувствовала его горячее дыхание с привкусом хвои. Ярослав бережно коснулся её губ своими — сначала невесомо, словно спрашивая разрешения, а затем глубже, сдерживая всю ту дикую, накопившуюся внутри нежность. Этот поцелуй пах осенним лесом, теплом натопленной печи и нерушимым обещанием выстоять.

Когда они отстранились друг от друга, Ярослав прижал её руку к своей груди, где бешено и сильно стучало волчье сердце.

— Теперь я точно выживу, Хозяйка, — тихо пообещал он. — Ради тебя.

На подоконнике Бакс деликатно отвернулся к окну и тихонько, одобрительно мурлыкнул. Романтика окончательно вошла в свои права на Святой Горе, связав ведьму и оборотня одной невидимой нитью.

Рассвет над тайгой поднялся тяжелый, свинцовый, словно небо налилось оловом. Октябрьский мороз за ночь превратил росу в колкие ледяные иглы, которые хрустели под подошвами, а из низин по-прежнему тянуло сыростью и