Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Марья вскрикнула, падая на колени прямо в сугроб:

— Хозяйка! Милая! Спаси Ваську! Наш он, кровиночка... Пропадет ведь!

— Не ко мне взывай, Марья, — строго оборвала её Татьяна, переводя тяжелый взгляд на застывшего Егора. — И не ко мне спиной поворачивайся. Падай в снег, Егор. Ломай свою гордыню неотесанную. Проси прощения у леса, у земли, которую ты сквернословием своим топтал. Вспоминай, как сына первый раз на руки взял, как радовался ему. Ищи внутри себя любовь, Егор. Молись сердцем, а не губами. Если духи не почуют в тебе истинного раскаяния — тропа не откроется. Мы с Ярославом бессильны будем.

Мужик диковато оглянулся на односельчан, словно еще пытался уцепиться за остатки былой спеси, но взгляд серых глаз Ярослава, горевших ровным, предупреждающим волчьим пламенем, окончательно лишил его воли. Егор глухо, надрывно всхлипнул, колени его подогнулись, и он с размаху рухнул лицом прямо в пушистый сугроб.

Он хватал руками холодный первый снег, прижимал его к лицу, и из его груди вырвался такой страшный, застарелый и искренний плач раскаяния, какого деревня от этого сурового человека никогда не слышала. Марья подползла ближе, обнимая мужа за плечи, и их общие слезы начали топить наст под ними. Женщина зашептала слова отчаянной, идущей из самой глубины души материнской молитвы, вкладывая в неё всю ту любовь, которую она так долго боялась проявлять из-за страха перед мужем.

И тайга ответила.

В ту же секунду с заснеженных ветвей вековых елей безветренно посыпалась белая пудра. Глухая, непроходимая стена чащи словно вздохнула. Две старые осины, преграждавшие заброшенный волок, медленно, с тяжелым скрипом раздвинулись в стороны, обнажая чистую, хрустальную тропу, уходящую в глубь леса. Следов человека на ней не было, но она манила к себе ровным, мягким светом.

— Поднимайтесь, — уже значительно мягче сказала Татьяна, протягивая руку плачущей Марье. — Любовь ваша тропу пробила. Теперь идите за нами и не сворачивайте, что бы ни увидели.

Ярослав коротко переглянулся с Татьяной. Их ментальная связь наполнилась единым, собранным и сильным порывом. Два глубоких вздоха, легкая серебряная вспышка преображения на глазах у ахнувшей деревни — и на открывшуюся тропу ступили огромный серый волк и ослепительно-белая волчица.

Они пошли впереди, указывая дорогу. Егор и Марья, поддерживая друг друга и непрерывно шепча слова раскаяния, шли следом. Замыкал шествие Бакс, чей пушистый хвост уверенно заметал их общие следы.

Чем дальше они углублялись в зимнюю чащу, тем удивительнее становился поход. Лес не пугал их — он расступался. Из-за пушистых сугробов бесшумно выходили дикие волки из стаи Ярослава. Они не скалились и не рычали; волки чинно выстраивались по краям просеки, создавая живой, почетный коридор. Следом за ними из чащи показался сам Леший, ласково качая заснеженной кроной. Маленькие лесные Ауки выглядывали из дупел, весело подмигивая, а белоснежные ведогони кружили над головами испуганных, но идущих вперед родителей. Все духи зимнего леса объединились, ведя их к цели. Они почуяли, что человеческая злоба отступила, уступив место чистой силе раскаявшегося сердца.

Тропа вывела их к огромному заснеженному выворотеню старого кедра. Там, в уютном гнезде из сухого мха, укрытый теплым пуховым платком, которого в доме Петровых отродясь не было, мирно спал маленький Васька. На его щеках горел здоровый румянец, а рядом с ним сидел пушистый лесной зайчонок, согревая мальчишку своим теплом.

Марья со слезами счастья бросилась вперед, выхватывая сына из мха и прижимая к груди. Васька зашевелился, открыл сонные глаза и удивленно улыбнулся:

— Мама... Папа... А мне снилось, что меня добрые дедушки в лесу кашей кормили...

Егор упал рядом, обнимая всю свою семью своими огромными руками, и снова заплакал, но теперь это были чистые, исцеляющие слезы. На глазах у всей лесной стаи и Татьяны с Ярославом в этой истерзанной семье наконец-то родился настоящий, нерушимый лад.

Белая волчица подошла ближе и мягко ткнулась носом в плечо серого волка. В её душе пел бесконечный, хрустальный покой. Они выстояли. Сила их любви и верности не просто спасла ребенка — она очистила человеческие души и объединила всю тайгу вокруг Святой Горы.

Людская память коротка, а страх перед неведомым сильнее любой благодарности. Первые пару дней после спасения Васьки в деревне под горой царила звенящая, благоговейная тишина. Егор Петров ходил тише травы, на Марью и сына голоса не повышал, а в их избе наконец-то пахло миром. Но стоило первому потрясению утихнуть, как по дворам поползли липкие, ядовитые шепотки.

Деревенские не могли забыть то, что увидели на просеке. Серебряный туман, вспышка — и вместо молодой Хозяйки и её городского гостя на снег прыгнули два огромных волка. Суеверный страх, веками копившийся в умах людей, пророс дурными слухами. У колодца бабы больше не кланялись Татьяне уважительно. Стоило ей спуститься с горы за оброком, как кумушки подхватывали ведра и поспешно прятались за воротами, испуганно крестясь вслед.

— Оборотни они, истинные оборотни, — шипела вслед Татке старая Марфа, крестя заколоченные ставни. — Пригрела Алевтина на свою голову поросль ведовскую. Сама-то тётка лютость лесную заговорами держала, а эта девка сама в шкуру звериную лазит, да еще кобеля волчьего во времянке поселила. Жди теперь беды.

На самой Горе это недоверие ощущалось как тяжелый, удушливый дым. Ментальная связь Татьяны и Ярослава улавливала этот фоновый человеческий страх, и оборотня это злило. Ярослав часами сидел на крыльце, яростно сжимая кулаки, а его серые глаза то и дело вспыхивали опасным янтарем.

— Они боятся нас, Таня, — глухо говорил он вечером, когда печь заливала горницу багровым светом. — Мы спасли их дитя, а они смотрят на меня, как на людоеда. Мой зверь рвется показать им, кто здесь настоящий хозяин, раз они слов не понимают.

Татьяна подходила к нему, мягко клала ладони на его широкие плечи, остужая его дикую, закипающую ярость своим ведовским теплом.

— Тихо, волк. Не злись. Они городскую-то ведьму едва приняли, а тут — стая. Им нужно время. Силой ты их только сильнее напугаешь.

Бакс сидел на подоконнике, нервно подергивая хвостом. Золотые искры на его ушах трепетали, улавливая, как за стенами времянки сгущается новая, куда более приземленная и грязная гроза. Тимоха тоже притих под печкой, перестав каверзить с ложками — домашняя свора понимала, что лад на Горе снова под угрозой.

А на исходе недели страх деревенских предсказуемо превратился в слепую, темную ярость.

Рассвет застал Татьяну