Белая ворона - Стейси Мэри Браун

Я недоумённо наморщила лоб, перебирая вещи. Если он живёт один, зачем столько? Кому они принадлежали?

— Ого. — Я сглотнула, почувствовав, как что-то кольнуло позвоночник, и сказала через плечо: — Тут много всего.

— О да. Должно быть, оставили те, кто жил здесь раньше, — легко отозвался мужчина. Я покачала головой и выдохнула: очевидное объяснение. Северянин залез мне в голову. Глупости.

Пальцы скользнули по простому корсету, взгляд привлекла подходящая тёмно-красная юбка. В груди забурлил восторг. Можно выбрать что захочу. С младенчества я всегда носила белое, никаких других цветов. В нашем королевстве никогда не носили ярких или насыщенных оттенков. Они всегда естественно сливались с зимним небом, горами и озером.

Улыбка дрогнула на губах, когда я сняла тёмно-красную ткань с вешалки. Хоть раз хотелось надеть что-нибудь, кроме белого. Не нести бремени того, что оно символизировало. И никто не сможет осудить за выбор вещи, позволяющей слиться с окружающим, скрыть, кто я.

Не заботясь, смотрит ли северянин, я быстро разделась, бросив запачканное белое платье на пол, рада избавиться от того, что оно теперь олицетворяло. Надела новую юбку и корсет и сразу поняла, в чём затруднение.

Меня, Белую Ворону, всегда одевали другие. Камеристки помогали с каждой вещью с младенчества.

— Черт. — Я раздражённо выдохнула, снова пытаясь дотянуться назад, но шнурки не давались. Были и другие варианты, платья со шнуровкой спереди, но это было таким красивым, что мысль расстаться с ним укрепила решимость. Я справлюсь.

— Какого хрена ты так долго? — донёсся в спальню знакомый грубый голос.

Я вздохнула, пытаясь продеть шнурок корсета.

— Мне нужна помощь.

— Что? — Он услышал, просто ему не понравилось услышанное.

— Я сказала. Мне. Нужна. Помощь. — Зло и обвиняюще.

Мужчины обменялись словами — наверное, угрозой со стороны северянина, — прежде чем он тяжело ступил в дверной проём.

— Что у тебя за проблема?

Блядь, как же я ненавидела этого мужчину. Я постаралась сдержаться.

— Я не могу зашнуровать сзади.

— Ты издеваешься. Почему не выбрать другое? — Он указал на полный одежды шкаф.

Я прищурилась, упрямство взяло верх. Теперь это дело принципа.

— Я больше не твой сраный трэлл, — проворчал он.

— Будто ты когда-нибудь удостоился бы чести меня одевать.

— Думаешь, это честь? Ого… в каком же изнеженном мире ты живёшь. — Он покачал головой. — Представь себе, kanin… твои камеристки тоже трэллы, только с титулом покрасивее.

Под кожей вспыхнуло возмущение, руки сжались в кулаки, язык жгли слова, посылающие его к черту. Я резко отвернулась, не желая показывать, как легко ему меня задеть, как замечание обожгло нутро.

— Ты неправ, — процедила я. — Быть камеристкой Белой Вороны — это честь. Девочки мечтали об этом. Семьи растили дочерей в надежде, что их выберут!

— Конечно. Во что угодно поверишь, если повторять достаточно долго.

— Пошёл. Ты. К. Черту. — Я отступила; под кожей клокотала ярость. Сегодня ночью нужно от него сбежать. Завела руки назад, рванула шнурки, пытаясь затянуть лиф, уже почти готовая сорвать его и взять другой корсет попроще.

Он шумно выдохнул, шаги пересекли пол. Но не вышли из комнаты, как я ожидала, а направились ко мне. От потрясения замерло дыхание, когда громадная фигура встала за спиной. Я чувствовала исходившее от него тепло; энергия, которую он будто носил с собой, поглотила моё пространство.

Я ненавидела это.

В горле застрял вздох, когда пальцы коснулись спины; ладонь скользила по голой коже, оставляя жжение. Он остановился, кончики пальцев замерли на позвоночнике. Я знала, что привлекло внимание.

Моя татуировка. Символ Белой Вороны, могущества Дневных земель.

Контур белой вороны с распахнутыми в полёте крыльями, над ней — Ægishjálmur, Шлем Ужаса, а вдоль позвоночника тянется след рун. Знак защиты и внушающей трепет силы. Я получила его, когда мне исполнилось шестнадцать, во время обряда совершеннолетия.

Кожа покрылась мурашками. Близость обжигала тело, в животе плескалась тошнота от того, как близко Ночной Ворон. Зудело в костях, заставляя мучительно остро ощущать его.

Он схватил шнурки.

— Не двигайся, — бесчувственно проворчал он, дыхание скользнуло вниз по затылку. Большие руки продевали шнурки в люверсы, каждым жёстким рывком притягивая меня к себе. Северянин грубо хватал меня с самой встречи, но это никогда не казалось личным или интимным.

Это я ненавидела ещё сильнее.

— Уже закончил, трэлл? — В голосе зазвучала высокомерная резкость.

Он с силой рванул меня к себе. Шнурками он удерживал меня на месте; я ощущала каждую мышцу мощных бёдер и торса и то, как его тело поглотило моё, но весь воздух отнял член, упиравшийся сзади в мою задницу.

Хугин-Мунин.

— Ещё раз меня так назовёшь… — Он завёл руку вперёд и резким движением запястья взмахнул клинком, зажатым в правой руке. Вжик. Всё произошло так быстро, что я даже не поняла… пока десять дюймов волос, лежавших на левом плече, не опустились на пол облаком оперения. — В следующий раз срежу всё. Я не бросаю пустых угроз.

Я смотрела на маленькую прядь укороченных волос, теперь заканчивавшихся ниже подбородка; потерянные волосы рассыпались по деревянному полу снегом. В нашей культуре волосы олицетворяли перья. Подровнять — одно, да и то делали очень редко, но срезать мы их никогда не срезали. Некоторые считали это оскорблением Хугина и Мунина. Лишь старые и больные теряли оперение: знак, что тело умирает и скоро обменяет волосы на перья и обретёт свободу.

Неукротимая ярость и горе сотрясали тело. На краю сознания гудел приступ паники.

— Не забывайся, — прорычал он в ухо, рот скользнул по коже. — Ты моя пленница, кролик. И я не постесняюсь стащить тебя с пьедестала и показать настоящую тьму этого мира. — Он оттолкнул меня.

Пальцы потянулись к обрезанным концам и коснулись их, словно те могли закричать от боли, призвав наших божеств покарать меня.

Он неторопливо подошёл к шкафу и взял с полки тёмные штаны, тунику и сапоги. Краем глаза я видела его силуэт, пока он переодевался, снимая серую форму трэлла в пятнах крови и мочи. То, чего никогда нельзя позволять себе забывать. Он мой враг.

Белое церемониальное платье лежало лохмотьями на полу среди снежного наноса моих волос, словно меня понемногу сдирали с самой себя. Несомненно, он попытается сломать меня, содрать до последней нити. Нельзя этого позволить, сколько бы слоёв он ни пытался снять.

Внезапно возненавидев выбранные красную юбку и лиф в цветах, кричавшие о предательстве того, кто я есть, я развернулась и вышла из комнаты. От его присутствия, особенно полуголого, хотелось схватить клинок и всадить ему в пах.

— Проголодалась? — улыбнулся пожилой