Чарующая мелодия страны грёз. Книга 1 - Тан Ци
Сын Сун Нин был так похож на нее. Звали его Шэнь Ло. На щеках малыша проглядывали неглубокие ямочки. В два-три года он уже мог рассказывать наизусть глубокие фразы из древних литературных трудов. Если ему встречалось сложное место, которое не поддавалось запоминанию, он никому не позволял подсказывать. Мальчик выпрямлял спину, упирал пухлый кулачок в подбородок и погружался в размышления.
Зимой из-за теплой одежды сделать этот жест было уже непросто, но мальчик проявлял невероятное упорство: начатое доводил до конца. Он изо всех сил старался дотянуться кулачком до подбородка, но несколько раз терял равновесие и сваливался с низенькой табуретки. Ударившись, не плакал – вставал и сам растирал ушибленное место. В этом он был очень похож на Сун Нин.
Шэнь Ло был умен и сообразителен, но с трудом признавал своего отца. В основном каждый раз, когда он его видел, звал дядюшкой, а не папой. Все это говорит о том, что виделись они крайне редко, а значит, и его матушка встречалась с Шэнь Анем не чаще. Но, зная о том, что в два года он уже умел правильно прочитать иероглифы слова «истощенный»[37], я не могла понять, то ли он и правда не узнавал отца, то ли только делал вид. Но это милое дитя умерло слишком рано.
«Слишком рано» – это в его четвертую зиму.
В тот день Шэнь Ань пришел с дочкой к родителям, чтобы проведать их. Девочка ускользнула от слуг и совершенно одна отправилась поиграть в сад, где встретила Шэнь Ло. Они невесть из-за чего начали вздорить, потянули друг друга и оба случайно упали в пруд с лотосами. На берег их вытащили без особых повреждений, но Шэнь Ло уже болел простудой, так что холодная вода усугубила недуг: жар не спадал несколько ночей. На третье утро, еще до рассвета, он сомкнул покрасневшие от жара глаза и больше никогда их не открыл.
Именно эта утрата окончательно сломила Сун Нин.
Я видела, как в свете зимнего солнца, медленно поднимавшегося над городом Юэ, маленькое тело Шэнь Ло покоилось на ее руках. Его щеки заливал румянец, и казалось, будто он лишь ненадолго задремал. Она сидела с ним на пороге гостиной, приподняв бамбуковую штору, чтобы солнечные лучи согревали их своим теплом.
Сун Нин приподняла его голову:
– Сынок, смотри, солнце вышло. Ты же жаловался, что уже полмесяца его не видел, а твое одеяло покрылось плесенью. Сегодня наконец-то солнечный день. Вставай, давай вынесем одеяло просушиться.
Но он больше никогда не сможет проснуться. Слезы стекали по ее лицу, капая на щеки сына, и катились вниз по его закрытым глазам, словно это он плакал, видя, как мать убита горем.
Шэнь Ань вошел в сад вслед за слугами. Сун Нин, уже одетая в голубовато-белое платье и держащая в руках свое оружие – копье с красной кистью, вышла из зала. Лицо ее, вечно озаренное улыбкой, было абсолютно безжизненным и не выражало абсолютно ничего. Она шла, словно окропленный кровью красный лотос, распустившийся среди холода и стужи. Такая это была красивая девушка.
Копье со свистом рассекло воздух, летя по направлению к Шэнь Аню. Она точно рассчитала, куда он попытается скрыться. Этот удар должен был положить конец всем их счетам. Но он стоял неподвижно, не двигаясь и не закрываясь, лишь спокойно наблюдая, как наконечник оружия приближался.
Она вынуждена была увести удар в сторону. Он пошатнулся, прошел два шага, крепко встав на ноги, и схватил ее за руку.
– А-Нин…
Она подняла голову и посмотрела на него так, будто никогда его не знала.
– Почему мой сын умер, а ты и Лю Цици все еще живы?
Еще никогда в своей жизни я не слышала такого отчаянного и надрывного вопроса.
Копье Сун Нин прожгло рукав одежды Шэнь Аня, оставив на ткани алеющую полосу. Она смотрела на эту ничтожную царапину, попыталась вырвать свою руку, но не смогла – и, не в силах сдержаться, выплюнула сгусток темной крови, тут же заливший алым его белоснежные одеяния. Он крепко обнял ее, а она бессильно рухнула в его объятия.
С того дня Сун Нин тяжело заболела.
Все, что случилось потом, уподобилось туманным слухам.
* * *
На этом история ставит точку. Сегодня Сун Нин сидела на плетеной кушетке в павильоне у воды. Лицо ее было отрешенным, словно она уже равнодушна ко всему на этом свете. Она одной фразой подвела итог семи годам своего прошлого:
– Цзюнь Фу, любить человека так же легко, как и ненавидеть его.
Я не могу всецело принять ее точку зрения – равно как и свои чувства к Му Яню. Влюбиться в него было не так просто. Не спаси он мне тогда дважды жизнь, мы бы так и остались незнакомцами в жизнях друг для друга. Уж я-то никогда бы не полюбила его первой! Даже если бы он воспылал ко мне раньше, я бы не оставила ему ни единого шанса.
И раз уж я полюбила его, то не позволю ему в этой жизни причинить мне боль и заставить его ненавидеть. Все это, конечно, было бы возможным при одном условии – если бы я была жива. Но я мертва. Так что все эти чистые мысли могут оставаться лишь мыслями. От нечего делать можно будет хоть думать об этом, утешая себя…
По моему мнению, вся трагедия произошла из-за того, что Шэнь Ань был слишком верен своим чувствам. Если бы он не был так сосредоточен на ком-то одном, все могло бы закончиться хорошо для них троих. Но, к сожалению, все дошло до борьбы не на жизнь, а на смерть. Тут только и остается, что тяжело вздыхать.
Перед тем как распрощаться, уставшая до изнеможения Сун Нин сказала:
– Теперь, когда я вспоминаю обо всем этом, мне начало казаться, что с самого начала и до конца любила лишь созданную в сердце иллюзию.
Я кивнула, согласившись с ней. Сун Нин еле слышно сказала:
– Ты сможешь помочь мне и создать во сне эту идеальную иллюзию из моего сердца?
Закатное солнце клонилось к западу, лучи отражались на поверхности лотосового пруда, заполненного опавшими лепестками цветов.
Я прикинула время и кивнула.
– Даю два дня. Тебе хватит этого, чтобы закончить все свои мирские дела? Тогда через два дня встретимся на этом же месте, в этом павильоне у воды. Я сплету для тебя сладкий сон.