Принц Мечей - Элис Кова

— Да где же оно? — вырывается у меня глухой стон.

Подойдя к окну, я вглядываюсь в темнеющее небо. Самый бледный, робкий румянец рассвета уже начинает целовать гаснущие звезды. Мне пора возвращаться. Я ни за что не рискну шататься по улицам Города Затмения при свете дня. По крайней мере, с моим нынешним лицом…

Тяжело вздохнув, я разворачиваюсь на каблуках и наваливаюсь спиной на подоконник, пытаясь прикинуть дальнейшие шаги.

Вот только доска подоконника едва заметно подается под моим весом. Я тут же отскакиваю в сторону, впиваясь в нее взглядом, и осторожно тяну дерево на себя. Она снова шевелится.

В прошлый раз я стояла у этого самого окна. Я клала ладонь на этот самый подоконник, и он сидел намертво. Резким, расчетливым рывком я срываю доску с пазов. Простенок внутри выскоблен — отчасти древоточцами, но больше похоже на то, что остатки древесины торопливо и неумело ковыряли ножом. В образовавшейся нише ровно столько места, чтобы спрятать знакомый дневник.

Потрепанный, в толстом кожаном переплете. Края страниц забиты пылью и густо усеяны чернильными кляксами. Я веду кончиками пальцев по тисненой обложке, почти физически не в силах заставить себя раскрыть его.

На каждое дело, на каждую вылазку он брал его с собой. Он никогда с ним не расставался. Крупные слезы срываются с ресниц и падают на кожу, оставляя на ней темные круги. Его не было на столе, когда мы в панике сгребали пожитки в мешок перед бегством.

— Неужели ты знал, что погибнешь?

Сайлас знал.

Не мог не знать.

Он знал все. Обо мне. О моей шайке. О том, кем мы были и на что пойдем. Он наперед знал, что я вернусь в его разгромленные покои, возьму след и приду сюда.

Потому что едва я распахиваю дневник на первой странице, на форзаце обложки бросается в глаза торопливая надпись, начинающаяся со слов:

В конце концов я решил: если мне и суждено сдохнуть, я сделаю это свободным. На собственных условиях.

Я ведь был Колесницей, в конце-то концов. Мне от роду не предназначалось ходить в цепях.

— Ах ты ублюдок, — шепчу я.

Я снова смеюсь. И тут же захлебываюсь слезами. Я с силой тру лицо основанием ладони, смахивая слезы с ресниц. Меньше всего мне хочется размазать чернила по страницам, пока я их листаю.

Это словно перелистывать последний год моей собственной жизни, но увиденный чужими глазами — глазами Сайласа.

Поначалу записи сухие, бездушные и отстраненные. Сплошной отчет о каждом моем шаге в стенах Академии. Он даже описал до мельчайших подробностей мою битву за Чашу Аркан — должно быть, прокрался тайком и наблюдал со стороны. Теперь, когда все невидимые нити между ним и Равином связались воедино, я отчетливо вижу, как именно раскручивался этот клубок за моей спиной.

Смотритель Глафстоун метнулся к Равину, как последняя крыса, едва Каэлис выдернул меня на свободу. Равин лично заявился в Академию, дабы убедиться во всем собственными глазами. Он пустил в ход карту Колесницы. Я-то наивно полагала, будто Сайлас перетаскивал его туда и обратно… а ведь Равин с самого начала мог управлять Старшими Арканами. Он один из нас. Затем Равин вышел на Сайласа — сразу после того, как я впервые наткнулась на него в коридорах Академии. Должно быть, приказал ему сесть мне на хвост, выведать тайны — подобраться как можно ближе.

Сайлас следил за каждым моим вздохом. Вот почему он очутился там в ту самую первую ночь, когда я пробиралась сквозь защитные обереги к мастерской Дурака. Вот как он оказался рядом, чтобы спасти мне жизнь.

Мой взгляд цепляется за строчку, датированную сразу после нашей первой встречи:

Она так похожа на Арину.

Всего одна строка, выбивающаяся из общего строя. Выведенная чуть другим почерком, словно запоздалая мысль в самом конце тяжелого дня. Будто предназначенная только для его собственных глаз, больше ни для чьих.

Следующая страница заставляет мое сердце оборваться.

Набросок Арины — такой, какой я ее помню. Не той сломленной тени, запертой в застенках, а сияющей, непокорной стихии, которую я всегда знала как свою младшую сестру. Пальцы медленно оглаживают чернильный изгиб ее щеки, соскальзывая к моему собственному профилю под ее рисунком.

До чего же беспощаден этот мир к нам обеим. Как же я отдала бы жизнь без колебаний, чтобы вернуть ее прежнюю, будь этой цены довольно…

Это далеко не последнее упоминание Арины. Его заметки то и дело обращены напрямую к ней. Чудовищная вина за предательство, совершенное против нее. Искренняя вера в то, что она погибла. Дикая радость от мысли, что он наконец-то способен совершить хоть что-то правильное… пусть даже изнутри его заживо сжирала тревога за собственную семью.

Скетчи особняка притулились рядом с подробным планом пути к нему. Вот как Равин узнал дорогу к нашему логову.

— Ублюдок, — выдыхаю я сквозь зубы.

Но вся злость уже иссякла. На страницах чернилами проступает весь путь Сайласа: от безжалостного исполнителя воли Равина к сомневающемуся знакомому, затем — к осторожному союзнику и в конце концов… к другу.

Наконец я добираюсь до последней исписанной страницы:

Молодец.

Впрочем, если бы я сомневался, что ты сможешь добраться сюда, я бы не стал оставлять это для тебя. Я не знаю, когда именно придет мой смертный час, но знаю, что он близок. Я не смогу прикрывать тебя так долго, как хотел. Уж точно не настолько долго, насколько следовало бы.

Он ведь знает мое имя…

Разыщи мою семью, прошу тебя. Если они еще дышат — спаси их. И прикончи этого ублюдка. Хотя, думаю, об этом мне даже заикаться не стоит. В этом я уверен железно: ты сотрешь его в порошок в любом случае.

Спасибо тебе. За все, что ты сделаешь. За то, что подарила мне надежду, пускай и мимолетную.

Хотелось бы сделать больше. Но это все, что в моих силах… Будь свободна, Клара. Мчись вперед во весь опор. И никогда больше не позволяй им заковать тебя в цепи.

Я переворачиваю лист и замираю: следующая страница сложена в самодельный конверт. Внутри спрятаны десять серебряных карт. На каждой из них колесница с бешеной яростью рвется вперед, словно готовая выпрыгнуть из плоскости бумаги. Я вытягиваю их с затаенным благоговением.

Прижав карты к груди, я делаю прерывистый, судорожный вдох и шепчу:

— Спасибо.