Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen
И этот пир не имел ничего общего с прежними унылыми застольями. Сегодня весь этот огромный, шумный двор был сценой для него одного! Это он сам, своими руками и своим умом, заработал монету и выстроил эту великолепную усадьбу. Это он созвал гостей и все эти люди пришли сюда лишь для того, чтобы почтить его усердие и удачу. И никто больше не окликал его шутливым, безликим прозвищем «молодой зять», как в день женитьбы. Впервые в жизни суровые деревенские мужики, почтенные старцы и братья уважительно, с достоинством называли его по имени, крепко тискали ладонь и говорили: — Ганс, дорогой ты наш брат! Ну, поздравляем тебя от всей души! Настоящий хозяин вырос!
Все, кто подходил выразить своё почтение, держали в руках по глиняной чаше. Ганс-Старший никому не отказывал и с каждым делал по глотку. В ту пору в их общине еще не знали изящных кубков и хмельной мёд да эль наливали в те самые грубые серые чаши, что гости принесли с собой. В такую посудину зараз помещалось без малого полфунта доброго питья, а само оно было в крестьянских домах редкостью великой, хозяйки даже для праздничного жаркого жалели лишнюю каплю. Оттого, хоть и жили на подворье вольные законы, есть мясо огромными кусками да пить из широкой посуды, дурного обычая принуждать соседа и кричать «пей до дна!» у здешних мужиков не водилось.
Да и надобности в том не было. Во-первых, гостей в усадьбе собралось великое множество: с каждым пригубишь по чуть-чуть, вот тебе к концу вечера и бочка. Во-вторых, самому Гансу-Старшему редко доводилось пробовать добрый хмель, природа не наделила его стойкостью к крепким напиткам, да и привычки к ним он за всю жизнь не нажил. В-третьих, на душе у него было так светло и радостно, что он хмелел от одного лишь собственного счастья. И когда все эти три причины сошлись воедино, хозяин нового дома, без всякого сомнения, крепко захмелел.
Первой, кто приметил неладное, была маленькая Ильза. Хмель у её отца был тихий, добрый: перебрав лишнего, Ганс лишь благодушно улыбался и всё так же мягко принимал чужие здравицы, не в силах никому отказать.
У пьяных людей повадки разные бывают. Если бы Ильза в своей прежней жизни не нагляделась на всяких завсегдатаев в тавернах да ресторанах, она бы ни за что не поняла, что отец её пьян вдобавок, из тех редких упрямцев, кто умом уже затуманился, а сам того не чует и продолжает поднимать чашу вместе со всеми.
Девочка знала: с тем, у кого в голове шумит, спорить без толку. Она налила полную чашу чистой колодезной воды, плеснула туда пару ложек крепкого яблочного уксуса и подойдя к отцу, незаметно подменила его праздничную посудину на это отрезвляющее питьё.
Сидевший по правую руку от хозяина Ганс Средний приметил хитрость девочки и окликнув её, негромко попросил: — Ильза, милая, а принеси-ка и мне этой кислятины чашу.
Ганс-Средний сегодня тоже изрядно перебрал. Всякий сородич, подходивший с поклоном к его отцу, старому Ландберту, главе рода, считал своим долгом поднести чашу и его преемнику, попутно осыпая молодого человека похвалами. И что ему оставалось делать? Только смиренно пить за здоровье общины.
За последние два месяца жизнь в роду сильно переменилась: почтенные хозяева один за другим выкупили у старосты заброшенные холмы, где теперь росло столько алых ягод, что собирай не хочу. Почти каждый дом успел выручить за них по добрых две-три дюжины серебряных монет.
Деньги в кошелях зазвенели, нужды поубавилось, на сердце у людей стало весело, оттого и хмельное шло легко да споро. А когда пьют со всей душой, то и хмелеют без остатка.
Но не у всех хмель был таким же тихим, как у Ганса-Старшего. К середине пира на просторном дворе стало шумно и пестро: кто-то плакал, вспоминая былые обиды, кто-то громко хохотал, иные в полный голос хвастались своими богатствами, колотя себя кулаками в грудь, а пара мужиков и вовсе повалилась прямо на траву под скамьи и вовсю выводила носом богатырский храп.
Деревенские женщины к таким картинам давно привыкли. Не тратя лишних слов, они принялись созывать ребятишек и собирать свою посуду. За глубокие чаши для каши никто не переживал, чужую не возьмешь, а широкие блюда хватали со стола без разбору, прямо вместе с оставшимися яствами. Прибрав добро, хозяйки подхватывали своих пошатывающихся мужей под руки и уводили восвояси. Что же до тяжелых столов да длинных скамей, их можно было и завтра поутру забрать, никуда бы они со двора не делись.
Так, не прошло и четверти часа, как подворье почти полностью опустело.
Угощение у Ганса-Старшего вышло на славу: в каждую чашу с мясным жарким Марта положила добрых два фунта сочной свинины. За мужскими столами едоки попались крепкие, там почти ничего не осталось, а вот за женскими, где сидело много малолетних детей, еды уцелело немало. В деревне добрым мясом никто не разбрасывается, и потому, прибрав остатки, хозяйки уходили со двора одна за другой, сияя от довольства. У кого-то в узелке лежало свиное жаркое, у кого-то тушеная рыба или копченый окорок, у иных жареные яйца да золотистый сыр. А тем, кто уходил самыми последними, достались лишь пустые чаши, похлебку «Согласие и Богатый Избыток» деревенская детвора вылизала так чисто, что донышки блестели на заходящем солнце.
Когда гости разошлись, на просторной кухне остались лишь помогавшие по хозяйству родственницы.
Марта щедро разделила между ними все оставшиеся припасы, куски свинины, жареную рыбу, копчености и нежные колобки, сердечно поблагодарив кумушек за тяжелый труд.
Проводив последних помощниц, Марта задвинула тяжелый засов на воротах. Теперь эта великолепная просторная усадьба полностью принадлежала только семье Ганса-Старшего.
Обретя собственный просторный дом, Ильза наотрез отказалась спать на одной большой теплой лежанке вместе с отцом и матерью. В эту же ночь она вознамерилась устроиться одна в восточной комнате — той, что располагалась по правую руку от главной залы (в западной же спальне устроились её родители).
— И думать не смей, — покачала головой Марта. — Мала ты еще. — Вовсе не мала, — упрямо возразила девочка. — Мне уже целых шесть лет исполнилось.
В своей прежней жизни Ильза спала в отдельной комнате с трехлетнего возраста, так что здешние страхи казались ей забавными.
Видя, что упрямицу словами не проймешь, Марта решила припугнуть её: — Сетки от гнуса на окнах у тебя нет. Вот посмотришь, налетят ночью лесные комары да утащат тебя со страху!
Ильза лишь улыбнулась и протянула матери заранее припасенный пучок сухой полыни: — Матушка, а ты окури комнату этой