Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
— Ха-ха! Ну, что теперь скажешь в свое оправдание? — торжествовал Долговязый.
— Вы четверо — одна шайка, — без тени волнения произнес Алексей. — Было бы странно, если б вы друг дружку не выгораживали.
— Ты… больно дерзок на язык! — лицо Долговязого вытянулось еще сильнее, став совсем уж лошадиным. — Коли ты твердишь, что он на тебя руку поднял, так где же след? Покажи честному народу хоть одну ссадину!
— У меня травма внутренняя, — Алексей цедил слова, точно золото, чем довел Долговязого до исступления — тот аж пошатнулся. Видно было, что в словесной перепалке Алексея ему не одолеть…
Поняв, что этот маневр не удался, Долговязый решил пустить в ход «улику» — разбитую физиономию Толстяка.
Но едва он собрался обвинить кузена в жестокости, как Толстяк, доселе корчившийся на полу, вдруг закряхтел и, пошатываясь, самостоятельно поднялся на ноги.
— Тебе кто велел вставать⁈ — Долговязый в ярости дважды пнул его сапогом. — Голова садовая! Дубина стоеросовая!
— Слушаю-с… — не то охнул от боли, не то ответил Толстяк, и, потеряв равновесие, кулем повалился обратно.
— Раз встал, так стой! — взревел Долговязый, окончательно теряя самообладание. — Какого черта ты опять разлегся⁈ Он еще пару раз крепко приложился носком сапога по спине несчастного. Тот, взвыв от боли, снова вскочил и с нескрываемой обидой крикнул: — Да что ж это такое! Встаю — неладно, лежу — не по нраву! На вас, сударь, не угодишь!
В душном классе тут же прыснули. Напряжение лопнуло, точно перетянутая струна.
Даже Алексей с Николаем, до того кипевшие от злости, не удержались и рассмеялись в голос.
Долговязый, то бледнея, то багровея, неистово закричал: — Молчать! Всем молчать! В учебной комнате мигом воцарилась тишина, прерываемая лишь сопением Толстяка.
— Ты, малый, зря зубы скалишь. Скоро тебе не до смеха будет, — он ткнул пальцем в сторону Алексея и холодно усмехнулся: — Знаешь ли ты, почему он велел тебе место освободить?
Глава 62
Торговля котом и пером
Услышав слова Долговязого, Толстяк вмиг приободрился. Он ткнул пальцем в сторону скамьи Алексея и заверещал: — Кот у меня туда запрыгнул, Васька мой! Я только кота своего и хотел достать!
Тут Николай не выдержал и, сверкнув глазами на Долговязого, прикрикнул: — Послушай, полно тебе воду мутить! Коли там и был кот, так от нашего шума он давно в сад убежал, поминай как звали!
— А это мы сейчас поглядим, — с ехидной усмешкой отозвался Долговязый. — Коли совесть твоя чиста, так чего ж ты осмотру противишься? Не успел он договорить, как Толстяк, всё еще сидевший на полу, вдруг истошно взвизгнул: — Ой, батюшки! Беда! Как же это ты, изверг, кота-то моего священного задавил⁈ Совсем уморил животинку!
Алексей, который и сам уже ждал подобной подлости, приподнял скамью. Под ней и впрямь лежал здоровенный черный котяра — мертвее некуда. Алексей лишь холодно усмехнулся: «Ну, началось представление».
Николай, глядя на солнце, всё больше тревожился. Вот-вот явится учитель, и тогда Алексею несдобровать. — Подумаешь, кота задавили! — вмешался он. — Мы тебе за него заплатим. Говори, сколько стоит твоя скотина?
Хитромордый, видя, что рыбка заглотила наживку, расплылся в ядовитой улыбке: — Заплатите? Боюсь, кошельков ваших не хватит! Кот этот — не просто бродяга подзаборный. Его сам отец-настоятель из дальнего монастыря прислал, чтобы нечистую силу из нашей школы выживать! Коли миром разойтись хотите — гоните пятьсот рублей серебром да десяток лучших певчих сверчков в придачу!
— Да ты в уме ли⁈ — Николай аж подпрыгнул на месте. — Ты на меня зуб точишь, так на новичка не задирайся! Да за такие деньги во всей губернии всех котов скупить можно! Это грабеж среди бела дня!
В классе поднялся гул. Самый старший из учеников, степенный юноша по фамилии Тютчев — сын самого учителя, — подошел к ним и примирительно сказал: — Степан, полно тебе. Негоже так над новым товарищем измываться.
Долговязый обернулся. Спорить с сыном наставника ему было не с руки, но и отступать он не собирался. Сделав суровую мину, он отрезал: — Николай сам вызвался платить, так что не извольте беспокоиться, сударь. Затем он снова навис над Алексеем: — Ну что, малый? Либо деньги на стол, либо к городничему потащим за потраву церковного имущества. Выбирай!
Алексей на своем веку и не таких вымогателей видывал, так что угрозы на него не подействовали. — Что ж, платить — так платить, — невозмутимо согласился он.
— То-то же! — Толстяк вскочил с пола, и глаза его алчно заблестели. — Коли заплатишь, так и быть, затрещину твою прощу.
Алексей развел руками: — Только вот при себе у меня сейчас ни гроша. Послезавтра занесу.
— Хочешь время потянуть? — Степан с размаху хлопнул ладонью по столу. — Знаем мы эти уловки! В «хитрости» и мы играть умеем!
— Да право слово, нет денег, — Алексей продолжал улыбаться. — Кто же на уроки по двадцать фунтов серебра в ранце таскает? Товарищи по классу смотрели на него с невольным восхищением, думая про себя: «Нашел время шутить! Либо безумец, либо вовсе дурак».
— Пиши долговую расписку! — Хитромордый немного подумал и скрестил руки на груди. — Поставишь подпись, приложишь печать, и тогда, так и быть, подождем пару дней. А про себя злорадно предвкушал: «Как только бумага будет у меня, ты, голубчик, из моих рук до конца дней не вырвешься. Всю шкуру с тебя спущу!»
Николай был вне себя от ярости и уже готов был кинуться на Степана, но прихвостни держали его крепко. Даже рассудительный Тютчев возмутился: — Это уж чересчур, господа!
Хитромордый и ухом не повел, сверля Алексея взглядом: — Ну? Будешь писать?
— Отчего же не написать? Напишу, — спокойно ответил Алексей. Он достал из сумки лист бумаги, аккуратно разгладил его на парте, придавил мраморным пресс-папье, вынул чернильницу и принялся неспешно растирать чернила.
Видя такую степенность, старший Тютчев не удержался от похвалы: — Смотрите-ка, и впрямь — рука тверда, мазок уверенный. Истинный каллиграф!
Однако Хитромордый занервничал. Он почуял подвох: «Этот малый нарочно волынит, учителя ждет, чтоб скандал замять! Нет, надо бумагу сейчас заполучить!» Он подошел ближе и грубо бросил: — Давай я сам напишу, так быстрее будет! И он потянулся к гусиному перу Алексея.
Но Алексей с тревогой в голосе предостерег: — Осторожнее, любезный! Перо у меня одно-единственное, не сломай ненароком, оно дорогое.
Хитромордый расхохотался: — Велика важность — перо! Грош ему цена в базарный день! Ты за кота моего