Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Что?

— Ты нормально?

— У нас запрет на эту фразу.

— Тогда: ты в рабочем состоянии?

— Да.

— После фото?

— Да.

— После звонка папы?

— Тем более.

Она кивает. И больше не давит. За это тоже спасибо. Взрослые дети страшны тем, что уже умеют не задавать лишнее, но всё равно видят.

К восьми утра мы уже в пекарне.

Там тоже жизнь. Рома ставит тесто, Лена пересчитывает витрину, Маша монтирует вчерашний ролик, Нина Павловна, как всегда, появляется раньше своего морального расписания.

— Марина, — говорит она, подходя к стойке. — Мне багет, эклер без сахара и ответ на один вопрос.

— Ответы сегодня по записи.

— Тогда запишите меня первой. Это правда, что у вас теперь будет проверка каждый день? Я хочу понимать, брать ли складной стульчик.

— Нина Павловна.

— Что? Я человек пожилой, мне комфорт важен.

— Проверки каждый день не планируются.

— А мужчины с угрозами?

— Тоже.

Она переводит взгляд на Андрея, который заходит в пекарню с двумя стаканами кофе и папкой под мышкой.

— А этот планируется?

Я забираю у Лены пакет.

— Ваш багет.

— Уход от ответа — тоже ответ, Марина.

— Тогда эклер сегодня без скидки.

— Жестокая женщина. Видно, личная жизнь налаживается.

— Нина Павловна!

— Всё, ушла. Но наблюдаю.

Она садится у окна, где ее уже можно официально оформить как систему видеонаблюдения с пенсией.

Андрей подходит к стойке, передает мне кофе.

— Камеру магазина подняли. Серая машина зарегистрирована на Артема Романова.

— Муж Вероники.

— Бывший по ее версии. Действующий по данным, которые нашел мой юрист. Развод не оформлен.

Я ставлю стакан на стойку.

— Она замужем.

— Да.

— И Олег не знал.

— Не знал или не хотел знать. Разница для него сейчас болезненная, для нас юридически вторичная.

— А для меня человечески забавная.

Андрей смотрит на меня.

— Забавная?

— Да. Гадко, больно, но забавно. Мой муж изменял мне с замужней аферисткой, которая вместе со своим мужем планировала украсть у него деньги и у меня пекарню. Если бы это рассказала Нина Павловна, я бы сказала, что она пересмотрела сериалов.

— Жизнь часто пишет хуже сериалов.

— Но с лучшими булочками.

— Это точно.

Он смотрит на меня дольше. Я помню вчерашний поцелуй. Он тоже. Это стоит между нами не как неловкость, а как горячая закладка в книге, которую мы оба пока не открываем дальше. На его губах нет улыбки, но глаза темнее обычного. У меня под пальцами стакан с кофе, за спиной дочь, в зале клиенты, впереди встреча с патентным специалистом. И всё равно часть меня помнит, как его ладонь легла на щеку. Каким был его рот. Как он спросил «стоп?» и отступил, когда я сказала, что не знаю.

Вот за это отступление теперь хочется его сильнее.

Неправильная логика, Марина Викторовна. Но зрелость не отменяет тела. Только делает тебя честнее: да, хочешь. Да, рано. Да, страшно. Всё сразу. Прекрасная взрослая жизнь, где в одной сумке лежат помада, документы на товарный знак и желание мужчины, который стоит у твоей стойки.

В десять мы едем к патентному специалисту.

Алиса остается в пекарне с Ксенией и Леной. Не потому, что я спокойна. Потому что дочь сказала: «Если ты меня сейчас повезешь с собой как маленькую, я обижусь. Если оставишь работать — буду полезной». Пришлось выбрать полезность. Материнство после восемнадцати — это искусство отпускать ребенка ровно настолько, чтобы не сойти с ума и не задушить его заботой.

Патентный специалист — женщина лет сорока с короткими волосами и глазами, в которых живет вечная усталость от чужой недальновидности. Зовут ее Инга Валерьевна. Мне она нравится уже за то, что после фразы «ООО “СоколФуд” подало наш знак» не ахает, а открывает базу.

— Заявка свежая, — говорит она через десять минут. — Формально они подали обозначение на классы, связанные с выпечкой, общепитом и упаковкой. Но у вас есть длительное использование, публичные доказательства, фотографии, аккаунт, чеки, вывески, договоры, отзывы. Плюс материалы о недобросовестности заявителя. Это сильная позиция.

— Что делать?

— Первое: подаем вашу заявку на «Теплый хлеб» и связанные обозначения. Второе: готовим возражение против их заявки, если она пройдет к публикации. Третье: направляем претензию заявителю о недобросовестном использовании. Четвертое: фиксируем всё публичное использование вами до даты их подачи.

— Сколько это будет стоить? — спрашиваю.

Инга Валерьевна называет сумму.

Я смотрю на нее.

Потом на Андрея.

Он даже не двигается, но я уже вижу, что сейчас скажет. Поэтому поднимаю палец.

— Нет.

— Я еще ничего не сказал, — спокойно отвечает он.

— Я услышала заранее.

Инга Валерьевна смотрит на нас с профессиональным интересом.

— Я могу разбить оплату на этапы, — говорит она. — Срочно нужно подать заявки и подготовить первичную претензию. Остальное — по графику.

— Разбивайте, — отвечаю. — Я оплачу.

Андрей молчит.

И этим, конечно, бесит меньше. Но всё равно бесит. Потому что я знаю: если я скажу, что не тяну, он оплатит. И даже не сделает из этого долговую петлю. Просто оплатит. Вот именно поэтому нельзя пользоваться этим легко. Хорошая помощь опаснее плохой. Плохую отвергаешь и чувствуешь себя сильной. Хорошую принимаешь — и вдруг понимаешь, что больше не одна. А это страшнее.

После встречи мы выходим на улицу. Воздух холодный, бодрый. Я держу папку с новыми договорами и счетами. Жизнь стала похожа на бесконечный квест: верни деньги, спаси знак, отбей проверку, не поцелуй Андрея в коридоре юридического центра. Последний пункт особенно мешает.

— Ты злишься, — говорит он.

— Да.

— На меня?

— Частично.

— За то, что я молчал?

— За то, что был готов заплатить.

— Я и сейчас готов.

— Вот именно.