Клон. Запоздавшее счастье - Габриэлла Лопез
Антонио смотрел по-прежнему открыто и доверчиво. И Лео смутился под этим детским взглядом.
— Да, я тоже не помню... Я виноват перед тобой...
— Чепуха! — великодушно махнул рукой мальчик. — Мы же вот наконец все-таки нашли друг друга! А ты был очень занят. Так говорила бабушка Деуза. Работа — это очень важно. Правда? Так говорит мама. Хотя она нигде пока не работает, но собирается.
— Мама собирается пойти работать? — удивился Лео. — И куда же?
— Она говорит, что ей все равно. Лишь бы денег платили побольше. Нам почему-то их все время не хватает. Хотя нам все помогают: бабушка Деуза, дедушка Эдвалду, дедушка Аугусто, бабушка Эдна... У меня очень много родственников, — похвастался Антонио. — Только вот ты долго не приходил...
Лео потерялся окончательно. Он не знал слишком многого.
— А разве Эдвалду к вам приходит? И Аугусто тоже?
— Дедушка Эдвалду не приходит, — уплетая колбасу, поведал мальчик. — О нем просто часто рассказывает бабушка Деуза. Передает приветы и пожелания, и подарки там разные от него. А дедушка Аугусто стал приходить совсем недавно. Его привела бабушка Деуза. Теперь он ходит один. Он очень ласковый и тоже приносит много всяких вкусностей и игрушек. Маме он очень нравится.
— Вот как... — протянул Лео. — Расскажи... Зачем я тебе понадобился?
Он опять вспомнил себя в детстве. Как же он тосковал без отца! Но ведь он вырос рядом с Албиери, а Антонио не знал своего родителя.
Мальчик удивленно пожал плечами. Вновь отец проявлял невиданную тупость и несообразительность. Придется снова разъяснять ему такие простые вещи.
— Ну так у всех должны быть и мама, и папа. Бабушки и дедушки у меня есть, даже много. А вот папа... Поэтому я и пришел. Чтобы ты был. Чтобы ты приходил к нам. Ладно?
Лео хотел сказать, что этого никогда не будет, что он не хочет никого видеть, не желает... И вдруг задумался. Сын смотрел на него большими чистыми доверчивыми глазами. Лео был не в состоянии так прямо брякнуть ребенку, что он не может его проведывать... Сказать это, глядя в детские невинные глаза... Нет, это невозможно, у него не повернется язык. Он не способен на такое. И, собственно, почему он не может приходить в дом к Карле? Почему?
Этот вопрос поставил самого Лео в тупик. Раньше он не задумывался над подобными проблемами — просто нет, и все! Но сейчас напротив него сидел ребенок, сын, родной и теплый, и смотрел на отца с надеждой и верой... Нанести своим ответом малышу удар? Убить эту веру и надежду?
Лео окончательно потерялся. И добрый, чуткий Антонио тотчас пришел ему на помощь.
— У тебя нет времени? Бабушка Деуза говорила... Тогда приходи хоть изредка, иногда, когда сумеешь... — Он встал, подошел к Лео и заглянул ему в лицо. — Папа, я буду тебя ждать!
В висках у Лео тревожно застучало. Папа... Какое далекое и странное слово, и оно обращено именно к нему! Папа... Это он, это к нему, он — отец... Почему он так долго не сознавал этого? Почему не желал ничего понять?
Перед глазами вдруг опять появилось зареванное, опухшее, страшное лицо Карлы. И Лео забеспокоился.
— Сынок, — сказал он, впервые в жизни с трудом выговаривая это слово, — сынок... А не поехать ли нам прямо сейчас к тебе домой? Ведь и мама, и бабушки, и дедушки — все там сейчас с ума сходят. Они ищут тебя с утра.
— Ура! — крикнул Антонио, подпрыгнув. — Поехали!
После похорон Далвы Шанди-два заболел. Никто и ничто не могло его развеселить, развлечь, рассмешить. Он плохо спал, кричал во сне, потерял всякий аппетит и только звал без конца любимую нянюшку и часто плакал, уткнувшись носом в подушку.
— Во всем виноваты мы, взрослые! — сказал вечером изнервничавшийся Леонидас жене. — Каждый из нас занимался собой и своим делами, мальчик интересовал всех лишь как игрушка, забава, развлечение! В детскую все ходили, чтобы отдохнуть от забот. Одна только Далва и была при нем постоянно, одна она любила его по-настоящему, как должно и нужно! Ты думаешь, дети этого не понимают, не чувствуют? Они все прекрасно ощущают! И ребенок давно все понял и Обо всем догадался. Он был нужен одной Далве, одной лишь ей! А что теперь?
— Ну, в общем-то, на сей раз ты прав, Львено- чек, — нехотя согласилась Иветти, подавляя тяжкий вздох. — Во многом прав. Люди — большие эгоисты. И все мы не исключение. Увы! Но мне действительно сейчас очень жаль Шанди. Прямо нет сил на него смотреть. Не знаю, чем помочь...
— Вот-вот! — проворчал Леонид ас. — Никто из нас ничего не знает! В этом вся беда. А как там Мел?
Иветти вновь тяжело вздохнула.
— Ну как... Неважно. Тоже еле-еле отходит от шока. А малыша пытаются выходить. У врачей еще не исчезла последняя надежда. Они спасали и не таких недоношенных. Я каждый день хожу к ним в клинику.
— Что задом! — пробурчал Леонидас. — Я всегда говорил, что над нашим домом тяготеет рок.
— Но мы его обязательно одолеем, Львеночек! — уверенно заявила Иветти. Она по-прежнему не теряла своего оптимизма. — Неужели мы сдадимся и спасуем перед каким-то там роком? Да ну! Мы должны доказать, что сильнее его!
Леонидас скептически хмыкнул.
Несчастья действительно облюбовали дом Феррасов и прямо-таки прилипли к нему.
После смерти Далвы и событий, произошедших с Мел, совсем притихла и словно растворилась в своих комнатах наверху Жади, погрустнел Лукас, замолчали болтливые служанки.
Лукаса терзала мысль, что Майза ушла из жизни так страшно, так тяжко, а они даже не успели или не захотели помириться перед ее гибелью... Жади понимала его настроения и чувства и старалась его не трогать.
Дом притих, примолк, затаился.
Кадижа тоже сидела неслышно, как мышка, в своей комнате, жалея всех сразу: Далву, Лукаса, едва знакомую ей Майзу, мать и, конечно, больше всех Шанди.
Однажды девушка случайно наткнулась на него возле лестницы. Малыш, грустно нахохлившись, сидел на ступеньках, не отрывая глаз от дверей пустой теперь комнаты Далвы. Такой одинокий, сиротливый, несчастный!
Кадижа осторожно подошла к нему.
— Ты что здесь делаешь?
Он поднял на нее не по-детски тоскливые глаза.
— Вспоминаю Далвочку. Она была такая добрая, такая хорошая...