Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

В оформлении обложки использован фрагмент титульного листа «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера, 1751.

В конце жизни, подводя итог многолетней борьбе с предрассудками, невежеством и несправедливостью, Вольтер писал: «Весь ведомый нам мир управляется книгами»[1]. Книги стали движущей силой Просвещения, хотя условия существования книжного дела при Старом порядке были — с современной точки зрения — совершенно невыносимыми: ни свободы прессы, ни копирайта, ни роялти и отчислений, ни ограниченной ответственности компаний. Авторы, за редкими исключениями, не могли прокормиться литературным трудом; банковская система только становилась на ноги, наличных денег остро не хватало, а бумажные купюры, чью стоимость гарантировало бы государство, еще не вошли в оборот. Как получилось, что, несмотря на все препятствия, книги смогли сделаться силой, с которой приходилось считаться?

Историческая загадка, если не знать, как работала книжная индустрия, и именно ей посвящено мое исследование[2]. Речь пойдет об издателях, их образе мыслей и о тех стратегиях, с помощью которых они превращали интеллектуальный капитал в коммерческую прибыль. Конечно, силу книг напрямую определяет их содержание: блестящий язвительный ум Вольтера, мучительная страстность Руссо и смелость мысленных экспериментов Дидро давно признаны в истории литературы. Но в ней часто не находится места тем посредникам, без которых сочинения этих авторов не дошли бы до читателя. В первую очередь издателям, чья деятельность равно принадлежит литературной, политической и экономической истории.

По мнению многих историков, издатель стал самостоятельной фигурой, отличной от книготорговца и типографа, лишь в первой половине XIX века[3]. На самом деле на излете Старого порядка представителей этой профессии было достаточно и во Франции, и во многих странах Западной Европы. Другое дело, что в концептуальном плане понятие «издатель» и связанный с ним комплекс идей (представление об интеллектуальной собственности, пиратстве и проч.) имели расплывчатые очертания.

В самом общем смысле «публиковать» — значит «делать публичным»[4], поэтому можно утверждать, что издатели существовали с того момента, как началось распространение информации. Но термин «éditeur», то есть «издатель», вошел в широкий оборот лишь в XIX веке[5]. Хотя в профессиональной среде его начали использовать уже в 1770‑е годы, общеупотребимым оставалось обозначение «libraire», то есть «книготорговец»[6]. В «Энциклопедии» Дидро слово «éditeur» фигурирует лишь в старом значении: так называют того, кто подготавливает рукопись к печати, то есть в нашем понимании не издателя, а редактора (то же различие есть в английской практике: издатель — «publisher», редактор — «editor»).

А вот давая определение «contrefaçon», то есть пиратству, «Энциклопедия» очевидно оказалась на спорной территории[7]. По ее утверждению, так называется перепечатка книги «в ущерб тому, кто владеет ею по праву собственности, полученному от автора, собственности публично заявленной и подтвержденной привилегией короля или равнозначной грамотой, скрепленной королевской печатью». Иначе говоря, пиратство было связано с проблемой интеллектуальной собственности. В этом вопросе создатели «Энциклопедии» разделяли точку зрения парижской гильдии книготорговцев: автор обладает таким же непререкаемым правом на собственное сочинение, как если бы речь шла о владении землей, а потому может полностью передать это право книготорговцу, который затем выставит опубликованное сочинение на продажу[8]. Получалось, что выданная книге привилегия как бы подтверждала уже существовавшую правовую реальность, то есть была проявлением справедливости, а не воли короля (власть с этим, конечно, не соглашалась). В статье «Энциклопедии», посвященной глаголу «contrefaire» (подделывать), опять-таки присутствует идея непререкаемого права собственности, но при обсуждении деятельности пиратов это право, по-видимому, ставится под сомнение:

Если пиратство навлекает бесчестье, это значит, что речь идет не о нормативных стандартах, а об общественных конвенциях. И хотя такая деятельность нарушает общечеловеческие принципы справедливости, она «как бы» законна за пределами юрисдикции того государства, где была осуществлена оригинальная публикация. Как мы видим, новаторская, еще не устоявшаяся концепция интеллектуальной собственности была чревата противоречиями и непоследовательностью, а потому не могла служить эффективным оружием против пиратства.

В 1797 году к запутанной проблеме авторских прав обращается Кант. Четырьмя годами ранее он опубликовал знаменитое эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?». Теперь в «Метафизике нравов» он задается по сути смежным вопросом: «Что такое книга?» Ответ на него был напрямую связан с проблемой пиратства. Кант не считал, что написание книги есть создание собственности. Для него сочинение — это выражение мыслей автора, свободно высказанных им в письменной форме. Когда автор предоставляет издателю-книготорговцу полномочие (mandatum) на распространение сочиненной им книги, то последний выступает не в качестве собственника, а в качестве агента, которому автор доверяет действовать от его лица. Пират — неправомерный издатель, он же перепечатчик — игнорирует такое делегирование полномочий. Он похищает у правомерного издателя выгоду, совершая то, что «по закону запрещено», но не нарушая естественного права собственности[10]. Хотя кантовская точка зрения не повлияла на дебаты по поводу копирайта, она свидетельствует о том, насколько неоднозначным было представление о книге в условиях, когда пираты играли ведущую роль в циркуляции идей.

Пираты не занимались философией и вряд ли читали Канта, но концепция книги как формы выражения мыслей, а не формы собственности им не была чужда, поскольку из нее следовало, что, умножая количество изданий, они способствуют обращению идей, а распространяя труды философов — поддерживают Просвещение. Именно так рассуждал Фортунато Бартоломео де Феличе, сторонник Просвещения и пират, печатавший контрафактные издания в Ивердоне (Швейцария):

Все знали, что признаваемое на территории того или иного государства право на литературную собственность не действует за его пределами, но оставалось непонятным, как с этим бороться. В 1748 году во время дипломатических консультаций по заключению Второго Ахенского мира было предложено запретить контрафактные издания на международном уровне и тем самым решить проблему пиратства[12]. Однако дело закончилось ничем, что объяснялось не только отсутствием общего соглашения по копирайту. В Европе раннего Нового времени еще не были четко определены такие понятия, как «книга»,