Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Концептуальная неустойчивость отнюдь не препятствовала тому, чтобы рядом с законной книжной индустрией возник огромный пиратский промысел. Наоборот, пока правомерные издатели выпускали продукцию высокого качества для немногочисленной богатой элиты, пираты процветали за счет массового сегмента рынка, поскольку растущая читательская публика испытывала потребность в недорогих изданиях. Эти два публикационных режима во многом связаны с конфликтом между парижскими и провинциальными книготорговцами. Уже к концу XVII века централизаторская политика государства привела к тому, что доминирующее положение в книжной индустрии заняла парижская гильдия книготорговцев и печатников. Ее члены монополизировали книжные привилегии (функциональный эквивалент копирайта; объяснение этого и других терминов см. ниже в разделе «Техническое примечание: терминология, институты и практики») и едва не удушили издательскую деятельность в провинциях, где могли выходить только книги определенных видов — сочинения местных авторов, богослужебные и народные книги. К 1777 году государство провело ряд малоэффективных реформ, в которых чувствовалось желание поддержать провинциальных издателей и книготорговцев. Однако это не прибавило любви к парижанам со стороны провинциальных книготорговцев, которые на протяжении XVIII века все больше полагались на поставки от издательств, печатавших французские книги за пределами Франции. От Амстердама до Брюсселя, через Рейнскую область и Швейцарию вплоть до Авиньона (тогда находившегося во владении папы римского), по всей этой стратегически важной территории, которую я для краткости называю «Урожайной дугой», издатели были готовы перепечатывать любые сочинения, если их можно было хотя бы с минимальной выгодой продать во Франции.

Вдобавок заграничные издательства брались публиковать все то, что не могло прорваться сквозь французскую цензуру. За единичными исключениями (в том числе «Энциклопедии») ими была напечатана основная масса сочинений французских просветителей, которые затем контрабандой доставлялись во Францию и расходились по сети подпольной торговли, покрывавшей все королевство. Просвещение стремилось к распространению света разума, то есть являлось кампанией по пропаганде идей, а не только по их словесному выражению. Французские сочинения, печатавшиеся в типографиях за пределами Франции, были буквальным воплощением Просвещения: преодолевая границы, они придавали его идеям ту всепроникающую силу, которая ощущалась даже при Старом порядке. Однако сочинения философов составляли лишь небольшую часть книжного рынка. Пиратская продукция была существенно дешевле тех книг, которые законно издавались в Париже, что объяснялось более низкой стоимостью бумаги и труда рабочих, равно как и отсутствием необходимости платить авторам. В результате между заграничными издателями и провинциальными книготорговцами возник естественный альянс, эффективность которого была крайне высока. Пираты осуществили по меньшей мере половину коммерческих публикаций (без учета народных книг, благочестивой литературы и летучих листков), достигших французских прилавков между 1750 и 1789 годами. Документально подтвердить эту оценку я не могу, но она основана на многолетнем исследовании обширного корпуса сохранившихся материалов. В любом случае вряд ли кто-то усомнится в важности изучения индустрии книжного пиратства, которая интересна и сама по себе (тем более что о ней не так много известно) и в качестве иллюстрации процесса выхода литературы на широкую аудиторию.

Итак, книжное пиратство — явление отнюдь не периферийное; напротив, оно заслуживает центрального места в социокультурной истории[13]. К 1750 году эта индустрия достигла такого размаха, что начала разрушать традиционные для Франции режимы публикации. Издатели-пираты действовали вне законодательного поля, по крайней мере французского. Случалось, что книготорговцы Лиона, Руана и ряда других провинциальных центров тайком печатали и продавали собственные пиратские издания, но в основном контрафакт им поставляли многочисленные издательства, расположенные за пределами Франции. Последние иногда попадали в немилость у местных властей, которые, обнаружив атеистические или подстрекательские памфлеты, могли действовать не менее жестко, чем французское правительство, даже если крамольная продукция шла исключительно на экспорт. Но в целом пиратство было экономически выгодно для таких независимых городов, княжеств и автономных муниципалитетов, как Женева, Невшатель, Буйон, Маастрихт и Амстердам, а потому пользовалось покровительством местных властей. К тому же, в отсутствие международной системы копирайта, перепечатка французских книг за пределами Франции не считалась противозаконной.

Как правило, издатели «Урожайной дуги» не испытывали особенного давления, помимо давления рынка, и были готовы пойти ва-банк, лишь бы удовлетворить читательский спрос. По сравнению с ними парижские издатели, жившие на доход от привилегий, кажутся сущими рантье. Конечно, были парижане, которые активно участвовали в рискованных издательских схемах, а среди зарубежных издателей встречались те, кто обходил стороной наиболее опасные секторы индустрии. Но в целом книжным пиратам был свойствен дух смелого предпринимательства. Хотя зачастую они вели вполне добропорядочный образ жизни и пользовались уважением в своих родных местах, их беззастенчивая погоня за прибылью соответствует тому, что Макс Вебер назвал «авантюристическим» или «грабительским» капитализмом[14]. Характер этого явления не до конца ясен, поскольку детальному изучению его механизма препятствует скудость источников. Однако, притом что эта книга посвящена внутренней кухне книжного пиратства, моей путеводной звездой был не только Вебер, но и Бальзак, вернее, его «Утраченные иллюзии», где запечатлена отчаянная погоня за престижем и прибылью профессионального книжного сообщества начала XIX века. В эпоху Просвещения эта среда, состоявшая из авторов, издателей и книготорговцев, была ничуть не менее яркой, и жизненные перипетии ее членов заслуживают внимания не только ради более глубокого понимания культуры XVIII столетия, но сами по себе, как части полотна человеческой комедии Старого порядка.

В центре моего исследования — книжная индустрия Франции и прилегающих к ней регионов; я лишь изредка обращаюсь к опыту Англии и Германии, где те же проблемы решались иными способами[15]. Начальные главы посвящены краткому очерку истории парижской книгопечати и книготорговли, формирование которых не сводилось к государственному управлению и корпоративизму. Обе профессиональные сферы обладали сложным устройством, в особенности с учетом человеческого фактора, что в высшей степени актуально в случае пиратов, которые могли в одной среде считаться патрициями, а в других — бандитами. Об их личных и деловых биографиях, восстанавливаемых по множественным рукописным источникам, рассказывается в следующих главах. Поскольку пути многих персонажей часто пересекались, это позволяет проследить, как формировались коммуникационные сети, и выявить общие закономерности работы системы производства и распространения книг.

Последние главы посвящены деятельности одного издательства, Типографического общества Невшателя [Société typographique de Neuchâtel]: его архив — единственное в своем роде собрание документов XVIII века, которое сохранилось почти полностью и достаточно обширно (около 50 тысяч писем), чтобы по нему можно было судить о внутреннем функционировании пиратского книгоиздания и в целом о работе книжной индустрии. Конечно, это источник со специфическим уклоном, что я старался учитывать. К счастью для нас, многие персонажи с примечательными досье в Невшателе оставили свой след в архиве Бастилии, бумагах парижской гильдии, отчетах парижской полиции, документах о банкротствах и других государственных архивных фондах Франции.

С этими материалами я работал более полувека и надеюсь, что мне удалось отдать должное их богатству. Этот труд — итог моего