Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Техническое примечание: терминология, институты и практики

Если есть слово, лучше всего отражающее разнообразие и сложность социального устройства Франции при Старом порядке, то это «привилегия». Оно происходит от латинского термина «privilegium», то есть «личное право», и обозначает исключительные права отдельного человека или группы людей, которых лишены все прочие. Хотя привилегированными именовались благородное и духовное сословия, исключительными правами обладали отнюдь не только они. Система привилегий охватывала практически все общество, включая ремесленные гильдии и крестьянские общины из земель, освобожденных от налога на соль [Pays de franc-salé]. Обществу Старого порядка была чужда концепция всеобщего права, перед которым все равны; оно имело иерархическую структуру и воспринимало неравенство как естественное положение вещей, идущее от Бога. Просветители, в первую очередь Руссо, опротестовывали законность привилегий, с которыми затем покончила революция 1798 года. Но строительным материалом для институтов той системы, которую революционеры позднее определили как «порядок», служили именно привилегии.

В книжной индустрии привилегии были трех видов. Прежде всего, они появлялись в публикациях, принадлежащих к легальному сектору. Выдавали их от имени короля, о чем сообщалось на титульной странице книги, а в ее начале (или в конце) печатался полный текст привилегии. Для того чтобы получить такую привилегию, автор — а чаще всего издатель, приобретший у него рукопись, — должен был предоставить сочинение главе Дирекции книготорговли, который передавал его цензору. Если цензор не находил ничего предосудительного, то сообщал об этом директору, который в свою очередь давал одобрение и переправлял досье в королевскую канцелярию хранителю печатей. После прохождения этого этапа книге выдавалась королевская привилегия [privilège]: в точном смысле слова это было распоряжение короля, обращенное к должностным лицам и заканчивавшееся стандартной фразой «ибо такова наша воля». Для вступления в законную силу привилегия должна была быть зарегистрирована, то есть скопирована в регистр парижской гильдии книготорговцев. В результате держатель привилегии приобретал исключительные права выпускать и продавать указанную в ней книгу, как правило, в течение нескольких лет. Однако срок этот мог быть увеличен за счет так называемых «продлений» [continuations], и книготорговцы нередко утверждали, что их права не имеют срока давности.

Действительно, торговцы воспринимали привилегии как разновидность собственности, продавая ее доли и передавая по наследству, как если бы это был материальный объект. Однако власти настаивали, что привилегия есть милость короля, а потому по его воле может быть ограничена или прекращена. Такая концептуализация привилегии была далека от идеи копирайта. Даже с учетом того, что первый закон о копирайте, Статут королевы Анны, принятый английским парламентом в 1710 году, на протяжении всего XVIII столетия оспаривался в судах, по сравнению с французскими эдиктами о привилегиях он принадлежал к другому концептуальному порядку, равно как и принятый в Дании первый континентальный закон о копирайте 1741 года. Для того чтобы подчеркнуть особый характер французской книжной привилегии и не путать специфическое значение этого термина с обычным словоупотреблением, я буду выделять его курсивом.

Второй вид привилегии был связан с самими книготорговцами, поскольку они принадлежали к привилегированной профессии. В соответствии с королевскими указами, чтобы заниматься своим ремеслом, они должны были пройти период ученичества, выполнить целый ряд требований, выдержать экзамен, получить статус мастера и стать членами гильдии. Такая система почти не допускала исключений: небольшому количеству книгонош позволялось торговать книгами вразнос; власти сквозь пальцы смотрели на мелких торговцев-букинистов [bouquinistes], устанавливавших свои прилавки в местах, защищенных собственными привилегиями [lieux privilègiés], — скажем, в парижском Пале-Рояле. Кроме того, некоторые провинциальные книготорговцы могли приобрести особый патент, называвшийся «brevets de libraire». Но в принципе законно торговать книгами могли лишь члены гильдии в статусе мастера. В 1781 году в парижской гильдии состояло 148 мастеров-книготорговцев и печатников, из них 36 вдов, к которым статус мастера перешел после смерти мужа. Обычно это были крепкие и поднаторевшие в бизнесе женщины.

Третий вид привилегий имел корпоративный характер. Гильдии не только обладали исключительными правами на занятие книготорговлей, но были освобождены от уплаты части налогов и управляли своими делами при помощи выборных уполномоченных, синдиков [syndics] и адъюнктов [adjoints], и общих собраний, что было свойственно и другим корпорациям. Кроме того, они были наделены рядом полицейских функций, в том числе имели право на досмотр ввозимых книг, книжных лавок и типографий. Всем этим занимался управляющий совет гильдии, именовавшийся синдикальной палатой [chambre syndicale]; такое же название носило помещение, где происходили досмотр книг и другие деловые операции. В 1777 году власть учредила 20 синдикальных палат, каждая из которых имела собственную юрисдикцию; в совокупности они покрывали всю территорию Франции. Как показано в главах 1 и 2, парижская гильдия, или Общество книготорговцев и печатников Парижа, подмяла под себя книжную торговлю по всей стране и часто входила в столкновение с провинциальными гильдиями. Для краткости и чтобы отличать ее от других, в дальнейшем я буду именовать ее Гильдией (с прописной буквы).

Вся книготорговля находилась в ведении особого подразделения королевской канцелярии, носившей название Дирекции книготорговли (Direction de la librairie; далее — Дирекция). В числе ее функций были цензура, выдача привилегий, надзор за деятельностью синдикальных палат и разрешение конфликтов внутри индустрии. Кроме того, Дирекция сотрудничала с книжными инспекторами, приписанными к городской полиции. Одной из главных ее обязанностей было искоренение торговли пиратскими изданиями, тогда чаще всего именовавшимися «контрафактными» [contrefaçons]. Но штат Дирекции был укомплектован недостаточно, и ее чиновники порой имели смутное представление о том, что происходит за пределами Парижа.

Сотрудничество Дирекции с полицией было обусловлено попытками воспрепятствовать циркуляции запрещенных книг, оскорблявших религию, государство, нравственность или высокопоставленных особ. На профессиональном языке издателей и книготорговцев они именовались «философскими книгами» [livres philosophiques], хотя полиция обычно называла их «дурными книгами» [mauvais livres], а по временам — «каштанами» [marrons]. Эти обозначения будут сохранены в тексте и в цитатах, чтобы подчеркнуть свойственные той эпохе практики, и также выделены курсивом. Я старался минимизировать присутствие французского языка, поэтому все цитаты даются в переводе. Их оригиналы, некоторые в более полном виде, равно как и более подробное описание ряда технических аспектов книжной индустрии, можно найти во французском варианте этой книги, вышедшем в переводе Жана-Франсуа Сенэ в издательстве «Галлимар».

Один технический аспект стоит упомянуть сразу: это практиковавшаяся издателями меновая торговля. Закончив печать тиража, они нередко обменивали значительную его часть, иногда доходившую до половины, на равное по стоимости количество книг из ассортимента дружественного издательского дома. Обмен снижал риск того, что тираж напечатанного издания останется нераспроданным, одновременно расширяя ассортимент. Счет меновым сделкам, как правило, велся в типографских листах [feuilles] и записывался в особый табель. Лист был базовой единицей, с помощью которой издатели производили