Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр. того, чтобы защитить интересы парижских книгоиздателей, претендовавших на неограниченное право литературной собственности, от посягательств провинциальных торговцев. Поэтому он утверждал, что автор имеет полное право на свое сочинение, право столь же непререкаемое, как в случае приобретения в собственность дома или земли; когда автор продает рукопись, это право целиком переходит к издателю[26]. Да, привилегия имеет предельный срок, но его истечение не означает, что сочинение становится публичным достоянием и может быть перепечатано кем угодно, поскольку право собственности существует само по себе и королевская привилегия лишь его подтверждает. Таким образом, власть государства над литературой сводится к «благому бессилию»; монополия парижской Гильдии легитимна, а «бесстыдное поведение» провинциальных книготорговцев, столь непохожих на законопослушных парижан, заслуживает безоговорочного осуждения[27]. Цели д’Эрикура были прямо противоположны тем, что преследовал Блондель, но, выступая за экономическую монополию Гильдии, он с большей категоричностью настаивал на правах авторов на собственные сочинения. Впрочем, сутью конфликта было столкновение кровных интересов парижских и провинциальных книготорговцев, и он не возвысился до принципиального спора о государственной политике.

Властям — все еще абсолютной монархии — не понравились разговоры об их «бессилии». Хранитель королевской печати Флерио д’Арманонвиль был так возмущен памфлетом Гильдии, что заставил синдика и адъюнктов подать в отставку, а напечатавший его типограф был вынужден бежать из Парижа, чтобы не оказаться в Бастилии[28]. Тем не менее, как обычно бывало при Старом порядке, принципиальные проблемы остались нерешенными, а противоборствующие стороны вели дела по-прежнему, стараясь любыми способами добиться преимущества над конкурентами. Кодекс 1723 года, определявший правила парижской книготорговли, в 1744 году вступил в силу по всей стране. В середине столетия ему не раз приходилось проходить испытание на прочность и видоизменяться под влиянием общественных прецедентов.

Самыми громкими из них стали скандалы вокруг наследия трех авторов XVII столетия (или, как его уже называли, «великого века») — Пьера Корнеля, Жана де Лафонтена и Франсуа Фенелона. Выход вольтеровского «Века Людовика XIV» (1751) способствовал укоренению представления о том, что правление «короля-солнца» стало золотым веком и вершиной французской цивилизации не в последнюю очередь благодаря великим писателям. Увы, потомки некоторых из них оказались в трудном финансовом положении. Если бы они могли получать доход от продаж сочинений своих предков, это спасло бы их от нищеты, однако привилегии оставались в руках книготорговцев. Сам Вольтер взял под крыло правнучку Корнеля — не по прямой линии, как он сперва полагал, и не столь обездоленную, как ему нравилось утверждать. В 1764 году он выпустил новое издание сочинений Корнеля с обширным комментарием, что позволило получить на него новую привилегию. Вся прибыль, не без велеречивых рассуждений по поводу обязанности нации чтить память великих писателей, была передана правнучке драматурга. Привилегия на сочинения Лафонтена была продана, а затем перепродана многочисленным книгоиздателям, но в 1761 году королевский совет проигнорировал эти сделки и выдал обедневшим внучкам баснописца новую привилегию сроком на 15 лет. Распорядители Гильдии выкупили ее и перечислили нуждавшимся дамам выручку от продаж издания, тем самым благополучно разрешив ситуацию, поставившую под угрозу их основной источник дохода. В случае наследия Фенелона королевский совет в 1771 году постановил, что первоначальная привилегия на его сочинения не может быть продлена без согласия его потомков. Однако после долгого процесса суд поддержал издателей, оставив проблему продлений нерешенной, но склонив чашу весов в пользу бессрочного обновления привилегий. Тем временем малоизвестный, но дерзкий литератор Пьер-Жозеф Люно де Буажермен, не будучи членом Гильдии, осмелился выпустить и самостоятельно продавать новое комментированное издание Расина. Несмотря на протесты Гильдии, указывавшей на очевидное нарушение кодекса 1723 года, королевский совет в 1770 году встал на сторону Буажермена[29].

Хотя эти казусы свидетельствуют о том, что власти все чаще поддерживали авторов, а не издателей, они не создавали кумулятивного эффекта. А потому спорные вопросы по-прежнему висели в воздухе: обладают ли авторы правами на собственные сочинения? Зависят ли права издателей от привилегии, выдаваемой им королевской канцелярией? Являются ли привилегии бессрочными? Оправдывает ли фактическая монополия Гильдии на привилегии вытеснение из книгоиздательской индустрии провинциальных типографов? Правила игры оставались столь же неустойчивыми, что и столетием ранее, книготорговцы и типографы по-прежнему занимались своим делом, и индустрия процветала. Середина XVIII века была на редкость благополучной для Франции: рекордные урожаи, расширение экономики, увеличение численности населения, рост потребления и повышение уровня грамотности — все это говорило об облегчении бремени нищеты, лежавшего на обществе еще столетие назад. Конечно, бедность и невежество никуда не исчезли, и историки экономики продолжают спорить о том, насколько широким и всеохватным было улучшение условий жизни. Но в целом Франция вступила в период роста, резко отличавшийся от ситуации «великого века», когда население косил голод, эпидемии и войны[30].

Зарождение общества потребления, безусловно, стимулировало книжную торговлю, но не могло в одночасье создать массовую читательскую аудиторию, которая возникнет лишь в середине XIX столетия[31]. И все же на смену малочисленной элите эпохи Людовика XIV, приобретавшей благочестивые трактаты и латинских классиков, пришла более пестрая публика. Многие представители свободных профессий, дворяне и духовенство ежегодно тратили по несколько десятков ливров на покупку самых разных книг. Жанровый спектр публикаций постоянно расширялся; среди популярных новинок попадались литературные и философские сочинения, которые позднее стали символами Просвещения. В середине века увидели свет многие важнейшие труды французских просветителей: «О духе законов» (1748) Монтескье, «Письма о слепых» (1749) Дидро, «Рассуждение о науках и искусствах» (1750) Руссо, его же «Общественный договор» (1762) и «Эмиль» (1762), не говоря о «Кандиде» (1759), «Трактате о терпимости» (1763) и «Философском словаре» (1764) Вольтера. Своеобразным аккомпанементом им служила «Энциклопедия» Дидро, первый том которой вышел в 1751 году, а последний, семнадцатый, — в 1765‑м (речь только о текстах, поскольку десять томов иллюстраций были отпечатаны в 1772 году).

Удивительно плодотворный период между 1748 и 1765 годами оставил столь глубокий след во французской культуре, что позднее все столетие стало именоваться «веком Просвещения». Однако внимание публики того времени было обращено на актуальные проблемы, в том числе на конфликты вокруг янсенизма (аскетического течения внутри католической церкви, которое в итоге было осуждено папой римским как еретическое); парламентские дела (французские парламенты, в отличие от британского, были судебными инстанциями, а не представительскими собраниями; тем не менее они часто опротестовывали королевские эдикты); придворные интриги (взлеты и падения различных клик и королевских любовниц, прежде всего госпожи де Помпадур); победы Морица Саксонского в Войне за австрийское наследство (1740–1748); утрату заморских владений в ходе Семилетней войны (1756–1763) и изгнание иезуитов (1764). Был ли Вольтер больше известен парижанам, чем «большой Тома» — шарлатан, дравший зубы на Новом мосту? Возможно. Тем не менее не стоит считать, что Франция внимательно следила за публикациями философов. Вплоть до 1765 года их сочинения составляли относительно небольшую долю книжного рынка. Потом ситуация изменилась, Просвещение вышло на новый уровень,

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.