История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
После этих утверждений, слишком легко оспоримых, мэр запутывается в доказательстве полной законности и совершенной невинности только что происшедших событий[201]. Он весьма бегло скользит по нарушению королевского жилища, по оскорблениям, которые были расточены Людовику XVI, и заканчивает попыткой переменить роль, стараясь из обвиняемого, каким он был прежде, сделаться обвинителем: «Я только что слышал, и это часто повторяется, что существуют заговоры; было бы весьма необходимо их узнать; я не думаю, чтобы нашёлся добрый гражданин, который мог бы отказаться их раскрыть. Было бы хорошо, чтобы магистраты народа их знали, дабы иметь возможность расстроить их немедленно. Я умоляю вас побудить всех членов этого Собрания, которые могут иметь сведения на этот счёт, сообщить их нам; ибо, конечно, магистраты народа тотчас исполнят свой долг!»
Трибуны встречают конец речи Петиона живейшим восторгом.
Некоторые депутаты требуют, чтобы было сделано почётное упоминание о поведении муниципалитета.
«Фи!» — отвечают им конституционные депутаты.
«Я формально против этого», — кричит Беккей.
«Пусть те, кому есть что сказать дурного о муниципалитете, выскажутся!» — говорит неистовый Альбитт.
«Пусть встанут, если осмелятся!» — прибавляет Бриваль.
Но чтение письма маршала Люкнера кладёт конец этому спору, и Петион выходит, провожаемый рукоплесканиями трибун и своих друзей из Собрания.
После его ухода конституционалисты требуют, чтобы министр внутренних дел был немедленно вызван; левая противится; и по её настоянию переходят к очередным делам. Гитон-Морво, председатель последней депутации, отправленной в Тюильри, докладывает, что вокруг дворца всё спокойно, что король удалился в свои покои и что наследный принц находится в добром здравии.
На этом заседание закрывается, и каждый возвращается домой со своими опасениями или надеждами; но никто не скрывает от себя, что небо остаётся чревато грозами[202].
С этого дня народные массы знают дорогу в Национальное собрание и в Тюильри; они скоро вновь пойдут по ней, чтобы, по наущению демагогии, низвергнуть трон Людовика XVI, а позднее — чтобы диктовать свою волю Конвенту и заставить его истреблять самого себя. Всё связано, всё сцеплено в событиях революции, всё движется в них по правилам неумолимой логики. Жирондисты, рукоплескавшие первому появлению этой новой власти — власти улицы и безответственной толпы, — скоро узнают на собственной шкуре, что если в Евангелии Христовом написано: «Взявшие меч мечом погибнут», то история перевела слова священной книги в непреложный закон человеческой политики: «Призвавший улицу себе на помощь погибнет от улицы».
Примечания:
[1] Мы встретимся с ними обоими, когда позднее будем рассказывать о похищении несчастных узников верховного суда и об их избиении в Версале.
[2] Письмо Петиона Собранию (30 мая 1792 г., «Монитёр», с. 632).
[3] «Журналь де Деба и Декре», № 246, с. 493.
[4] «Монитёр» приводит речь Сервана лишь в очень сокращённом виде и опускает раздражительные фразы, на которые указывалось в петициях национальных гвардейцев, представленных Собранию в следующие дни.
[5] Обыкновенно полагают, что выражения «Гора» и «монтаньяры» появились лишь в Конвенте; это ошибка: они употреблялись уже в конце Законодательного собрания. Мы находим их, в частности, в письме от 25 июня 1792 года, адресованном журналистом Фрероном Мерлену из Тьонвиля (см. «Жизнь и переписка этого представителя народа», изданные г-ном Жаном Рейно, с. 6 частной переписки).
[6] Из всех этих петиций самая неистовая — петиция секции Французского театра. Среди шести подписавших её комиссаров заметны Лебуа, Моморо и Шометт, которые таким образом начинали ту роль, что сыграли несколько позднее и которая для двух последних завершилась отправкой на гильотину.
[7] Эта петиция знаменита под именем «петиции восьми тысяч»; впоследствии она стала основанием для проскрипции всех, кто её подписал; она дважды помещена в «Монитёре», с одинаковым текстом, на страницах 676 и 682 за 1792 год.
[8] На заседании 12 июня один из членов правой, Дельфо, обличил пасквиль, который какой-то оратор, взобравшись на стул, громко читал толпе, собравшейся в саду Тюильри. В этом пасквиле находился следующий отрывок, где Людовик XVI был назван по имени: «Это чудовище употребляет свою власть и свои сокровища на то, чтобы противиться возрождению французов; новый Карл IX, он хочет нести по всей Франции опустошение и смерть. Ступай, жестокий, твоим злодеяниям придёт конец! Дамиен был менее виновен, чем ты; он был наказан самыми ужасными пытками за то, что хотел избавить Францию от чудовища; а тебе, чьё покушение в двадцать пять миллионов раз больше, оставляют безнаказанность. Но трепещите, тираны: среди нас есть Сцеволы!» («Монитёр», с. 680.)
[9] Журнал клуба, № 207–210.
[10] В нескольких мемуарах того времени, в частности у Дюмурье и Этьена Дюмона, говорится, будто сопроводительное письмо начиналось так: «Государь, это письмо останется навеки погребённым между вами и мной». Это неверно, ибо вот его точный текст, списанный с подлинника, который нам посчастливилось отыскать:
«Государь,
проникнутый, как я есть, опасностью обстоятельств, я считаю долгом представить взорам Вашего Величества мнение, которое я составил вчера, дабы ему быть представленным; я чувствую, сколь тягостно высказывать некоторые истины, но самое спасение Вашего Величества, равно как и спасение государства, требует от честного министра стараться быть вам полезным гораздо более, нежели быть вам приятным. О, если бы этот язык чистосердечного сердца снискал некоторое внимание Вашего Величества и побудил вас принять решения, которые ваша мудрость и ваше великодушие признают необходимыми для вашего собственного счастья, как и для счастья Франции!
Если бы это мнение не было составлено, я мог бы придать ему иную форму, сообразно тому, что произошло вчера в совете; но, поразмыслив, я счёл, что подобает дать Вашему Величеству увидеть всё то, к чему привели меня рассмотрение вещей и состояние умов.
Я открыл свою душу без остатка, и если бедствия, которые я предчувствую, должны поразить империю, у меня не будет угрызений, что я утаил то, что считаю полезным сказать.
Остаюсь с глубоким почтением,
Государь,
Вашего Величества
всенижайший и всепослушнейший слуга,
РОЛАН».
[11] «Мемуары Дюмурье», т. II, с. 275–280.
[12] Ролан, по-видимому, лишь в последний момент решился сообщить Собранию письмо, написанное им королю, ибо он послал председателю самый его черновик. Мы держали этот документ в руках и установили, что он носит помарки и добавления,