История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

[199] «Журналь де Деба и Декре», с. 285.

[200] Как мы уже заметили выше, это заседание 20 июня вечером, и особенно доклад, с которым Петион явился в Собрание об этом дне, не упоминаются ни у г-на Луи Блана, ни у г-на Мишле, ни даже в «Парламентской истории». Мы по-прежнему следуем преимущественно отчёту «Журналь де Деба и Декре»; рассказ «Монитёра» явно переделан задним числом, и большинство важнейших происшествий в нём смягчены или обойдены молчанием.

[201] «Журналь де Деба и Декре», с. 287.

[202] Мы полагаем, что дали самый полный и самый точный рассказ, какой когда-либо был сделан о знаменитом дне 20 июня 1792 года. Мы не только черпали из самых достоверных источников (их перечень читатель найдёт в конце настоящего тома, примечание IX), но и тщательно отбросили все факты, которые устанавливаются лишь единичными, двусмысленными свидетельствами или исходят от лиц, говорящих только понаслышке. Таковы: 1) заявление Ларейни, которым историки, наши предшественники, очень широко пользовались; 2) показание Шабо перед Революционным трибуналом, на свой лад рассказывающее о событиях 20 июня 1792 года и о том участии, которое будто бы принимали в них жирондисты, тогда уже обвинённые и заранее осуждённые. Таковы же эпизоды, относящиеся к поведению Сантера на площади Карусели и у подножия большой лестницы Тюильри, и к поведению Манюэля, которого, по словам одного-единственного свидетеля, некоего Мюзере, видели гуляющим в саду в самом лучшем городском наряде, завитым, напудренным, с сияющим лицом. Манюэль и Сантер были весьма виновны в день 20 июня: первый — тем, что нигде не появился; второй — тем, что встал во главе народного движения; но это не причина слепо принимать все факты, которые лица без мандата и без веса могли им приписать.

Вечером того же 20 июня министр внутренних дел и департамент Парижа совещались о мерах, необходимых для восстановления спокойствия в столице, о том, чтобы потребовать подробный отчёт о событиях дня и о поведении различных должностных лиц, а также предписать мировым судьям, и в особенности судье секции Тюильри, незамедлительно начать судебное расследование[1].

Но конституционалисты решили воздействовать прежде всего на Национальное собрание. В самом деле, от той позиции, которую оно займёт после столь ужасных беспорядков, зависело падение или спасение монархии.

Едва открылось заседание 21 июня, как Даверуль, один из самых мужественных членов правой партии, бросается на трибуну.

— Вчера было совершено великое преступление, — восклицает он, — посягнули на свободу короля...

Раздаются неистовые ропот; Тюрио, всегда готовый выступить защитником парижского муниципалитета, просит слова.

— Господин Даверуль должен быть выслушан, — говорит Дальма д'Обена; — совершено великое преступление, он требует его наказания.

Ропот усиливается, и Собрание может прекратить его лишь постановив — под предлогом, что его состав ещё недостаточно полон, — что Даверуль будет выслушан в полдень.

Но вопрос, который тайно волновал все умы, вскоре встаёт в иной форме. Биго де Преаменё, другой член правой партии, заявляет, что хочет сделать предложение, которое не может встретить противников, и откажется от всякого предисловия: «Немедленно примите декрет, запрещающий любые сборища вооружённых людей под предлогом подачи петиций». — «Закон существует», — кричат ему. — «Несомненно, — отвечают другие депутаты, — но он как бы и не существует, поскольку Собрание разрешило его не исполнять». — «Было бы опасно и бесполезно издавать новый закон, — возражает Лекуант-Пюирaво; — у вас только одно средство: потребовать, чтобы установленные власти обеспечили исполнение уже действующего закона». — «Но вчера, — отвечают ему, — департамент обращался к вам с этой просьбой, и вы его отклонили». — «Вчера, бесспорно, — продолжает оратор, — закон был нарушен в некоторых отношениях, но во многих других ему следовали: граждане Национальной гвардии были вместе с вооружёнными пиками, и кто не усмотрит в этой мере великого акта благоразумия со стороны муниципалитета?...»

Это мнение вызывает негодование правой; левая бурно аплодирует; и когда Биго и его друзья заявляют, что готовы умереть за соблюдение уважения к закону, их протесты встречают иронические смешки. Тем не менее Собрание постановляет возобновить предписания закона, обязывающего всякую депутацию сложить оружие перед тем, как войти в Законодательный корпус; это немедленно применяется к депутации версальских национальных гвардейцев, которые, с опозданием на двадцать четыре часа, приходят поддержать своими пожеланиями и своим присутствием манифестацию, совершённую накануне их братьями из Парижа.

Последние группы версальской депутации медленно выходили, когда один депутат воскликнул: «Займёмся же наконец законами; департаменты послали нас сюда не для того, чтобы разыгрывать парады!» И без дальнейших проволочек Даверуль поднимается на трибуну; он напоминает, что просил слова с открытия заседания; назначенный час настал, Собрание собралось в достаточном числе, следовательно, он должен быть выслушан немедленно.

— Порядок дня! — кричит левая. — Те, кто требует порядка дня по поводу преступления, возможно, имеют в этом интерес, — отвечает Рамон, — но это не наш интерес. Собрание совершило бы величайшую трусость, если бы отказалось выслушать господина Даверуля. Порядок дня ставится на голосование, но результат сомнителен, и Даверуль остаётся на трибуне.

— Совершено великое преступление, — говорит он, не смущаясь беспрестанными перебиваниями монтаньяров, — посягнули на свободу и достоинство короля. Стража замка была взломана; двери апартаментов были открыты ударами топоров. Я требую, чтобы Собрание ныне явило всю величие своего характера; я требую, чтобы оно предписало министру юстиции начать следствие против виновников этих преступлений, чтобы оно вызвало министра внутренних дел, директорию департамента и командующего парижской национальной гвардией, дабы узнать, были ли отданы надлежащие приказы для отражения этого нападения, или же следует приписать бедствия, свидетелями которых мы были, неповиновению тех, кому была вверена охрана короля; получив эти сведения, Собрание, надеюсь, примет решение, которое не будет более подвергать отечество подобным бедствиям.

Это предложение вызывает величайшее волнение. Ламарк пытается опровергнуть утверждения Даверуля; но как только он выходит из общих мест и доходит до сути, он путается в своих недомолвках. — Порядок дня! — кричит Кутон. — Апология вчерашнего преступления — дело весьма трудное, — говорит с улыбкой Кальве, — я прошу снисхождения для господина Ламарка. — «Все наши делегаты, — возражает тот, — подтвердили, что в Тюильри царило спокойствие». — «Да, в десять часов вечера», — отвечают ему. «Убежище наследственного представителя было оскорблено, — добавляет Дёзи, — я спрашиваю, не является ли это преступлением, и можно