История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Продолжали обсуждать известие, сообщённое Рёдерером, когда крики восторга, раздавшиеся с трибун, возвещают появление мэра Парижа.

— Порядок царит повсюду, — говорит он; — магистраты приняли все меры предосторожности. Они исполнили свой долг; они всегда его исполняли, и настанет час, когда им воздадут должную справедливость.

Сказав это, мэр покидает Собрание посреди аплодисментов и направляется в замок.

Утром Петьон и его друзья получили на дворе Тюильри более чем грубый приём; но, благодаря шуму, который их злоключение произвело внутри и вне Собрания, нельзя было предположить, чтобы им там грозила ещё какая-либо опасность. В самом деле, департамент, который один пользовался доверием вокруг короля и который один в этот момент сохранял ещё некоторый авторитет над защитниками Конституции, проявил себя весьма негодующим на оскорбления, нанесённые муниципальному должностному лицу при исполнении его обязанностей; он отдал приказ разыскать и привлечь к суду виновного[6].

Мэра сопровождали Панис и Сержан. Допущенный в зал совета, хотя он и не находил там своих обычных трибун для поддержки, он захотел дерзнуть и отстоять, перед лицом оскорблённого монарха, совершенную конституционность событий предыдущего дня. Именно Людовик XVI первым резко начал беседу.

КОРОЛЬ. — Ну что, господин мэр, восстановлено ли спокойствие в Париже?

МЭР. — Государь, народ сделал вам представления. Он спокоен и удовлетворён.

КОРОЛЬ. — Признайтесь, сударь, что вчерашний день был весьма скандальным и что муниципалитет не сделал всего, что мог, чтобы его предотвратить.

МЭР. — Государь, муниципалитет сделал всё, что мог и должен был сделать; он выставит свои действия на свет, и общественное мнение его рассудит.

КОРОЛЬ. — Скажите — вся нация.

МЭР. — Он не боится суда и всей нации.

КОРОЛЬ. — В каком положении находится сейчас столица?

МЭР. — Государь, она спокойна.

КОРОЛЬ. — Это неправда.

МЭР. — Государь...

— Молчите! — прерывает его Людовик XVI повелительным тоном.

Петьон хочет добавить ещё несколько слов в защиту муниципалитета, но монарх продолжает свои упрёки; оба собеседника говорят некоторое время одновременно. Сильно раздражённый настойчивостью мэра и его неуважением, король поворачивается к нему спиной. Петьон вынужден удалиться[7].

Но в первой же прихожей, как только он остаётся наедине с Сержаном и Панисом, он поздравляет себя с тем, что противопоставил спокойствие разума безумству этих людей, которые всё ещё воображают, что могут налагать свою волю на свободных людей[8].

В тот же момент королева сказала генеральному прокурору-синдику:

— Господин Рёдерер, не находите ли вы, что король был слишком резок? Как вы думаете, не повредит ли это ему?

— Я думаю, сударыня, что никто не усомнится в том, что король может позволить себе сказать «молчите» человеку, который говорит, не слушая его[9].

Несчастному мэру не суждено было покончить с дневными треволнениями. Вернувшись в мэрию, он нашёл несколько писем, которые должны были сильно его озадачить.

Генеральный секретарь коммуны сообщал ему, что совет соберётся послезавтра, в субботу, чтобы заслушать отчёт о мерах, принятых им 20 июня для обеспечения общественного спокойствия.

Министр внутренних дел, сохраняя официальные формы и делая вид, что не сомневается в добрых намерениях мэра, приглашал его добиться от муниципального совета постановления, которое могло бы восстановить спокойствие в Париже.

Рёдерер официальным посланием предупреждал его, что командующий намеревается бить сбор 22 июня в 7 часов утра; другим, сугубо конфиденциальным, он настаивал на необходимости обратиться к парижанам с патетической прокламацией, дабы доказать им, сколь важно для всех, чтобы король казался свободным и не имел никакого предлога искать иное убежище, кроме своего дворца[10].

Письмо секретаря генерального совета было довольно сухим и могло дать повод предположить, что несколько членов муниципалитета намерены потребовать у Петьона строгого отчёта о его поведении 20 июня. К счастью, у него было тридцать шесть часов, чтобы подготовиться к ответу на запросы.

Положение его было более щекотливым по отношению к Рёдереру. Тот был одновременно его другом и его административным начальником. Их связи восходили к Учредительному собранию, где они заседали вместе на скамьях левой; теперь, по выбору парижских избирателей, Рёдерер стал обязательным посредником во всех сношениях, которые могли иметь с муниципалитетом две власти, созданные Конституцией, — король и Собрание. Поэтому генеральный прокурор попеременно применял к мэру предписания иерархического начальника и ещё более настоятельные увещевания друга и бывшего коллеги.

Чтобы выйти из затруднения, Петьон поручил своему секретарю Жозо написать Рёдереру, что, изнемогая от усталости, он берёт несколько минут отдыха; подчинённый добавлял от себя, что, учитывая поздний час, нельзя думать о прокламации, но что наутро он поговорит с мэром об этом предмете, чтобы тот созвал муниципальный совет и принял решение совместно с администраторами полиции[11].

22-го числа Петьон действительно добился принятия муниципальным советом обращения к парижанам, но настолько банального, что оно явно не могло ничему помочь. Опубликованное одновременно с законом от 21 июня, оно встретило лишь весьма посредственное одобрение в предместьях.

Со свойственной ему правдивостью «Монитор» сообщает, что повсюду муниципальные чиновники в шарфах встречали граждан, спешивших подчиниться законам и, главное, голосу разума и справедливости[12]. Но гораздо более достоверно то, что Петьон сообщал директории департамента в своём письме от 22 июня[13]: он сам признавал, что оба опубликования не имели, ни в предместье Сент-Антуан, ни в предместье Сен-Марсо, всего ожидаемого успеха; более того, добавлял он, в первом из этих предместий поговаривали о том, чтобы вновь собраться с оружием в понедельник 25-го[14].

Предместья действительно всё ещё волновались и были всё менее расположены считаться с прокламациями муниципалитета и законами, издаваемыми Национальным собранием. В секции Двадцати-Сотни образовывались собрания, на которые, вопреки закону, допускались к обсуждению все желающие, без различия возраста, пола, округа. Там открыто провозглашали бесполезность последнего народного движения и необходимость вызвать второе, к которому присоединятся все секции Парижа.

Созыв, произведённый согласно петиции, подписанной пятьюдесятью активными гражданами, обязывал всю секцию Монтрёй собраться 21 июня в восемь часов вечера в обычном месте заседаний, под кладбищенским навесом прихода Сент-Маргерит. Прибыв туда, члены гражданского комитета обнаружили, что помещение наводнено многочисленной толпой, состоявшей в значительной части из женщин, детей и лиц, совершенно чуждых кварталу. Председатель и секретарь могли лишь протестовать против столь вопиющей незаконности; но это ничему не помогло, заседание тем не менее продолжалось[15]. Там открыто говорили,