История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

В первом из этих писем говорилось: «Нам показалось желательным, чтобы отныне командующий советовался с военными и лицами, опытными в том роде службы, которого требует безопасность столицы, относительно тактических средств, могущих наилучше обеспечить порядок с наименьшей опасностью для всех; чтобы он составил план, представил его вам для одобрения и критики и сообщил нам»[21].

Конфиденциальное письмо было гораздо более откровенным:

«Друг мой, совет департамента, поручив мне написать вам официально то, что составляет суть моего прилагаемого письма, выразил мнение, что я вполне могу вас, между нами, убедить принять все зависящие от вас меры, чтобы немедленно избавиться от Раменвилье. Этот человек может только скомпрометировать вас при первом же волнении; у него нет ни доверия гвардии, ни, полагаю, вашего; он должен без промедления удалиться. Существует множество мелких манёвров, мелких отвлечений, которых достаточно, чтобы предотвратить сборища или беспорядки, которые они влекут. Человек, обладающий некоторым ораторским даром, также необходим в подобной должности, друг мой; этот человек настолько виновен в событиях 20-го, что, если он не хочет уйти добровольно, вы должны заставить его уйти решением муниципалитета. Спокойной ночи.

РЁДЕРЕР.

22 июня»[22].

На эту двойную корреспонденцию мэр Парижа поспешил официально ответить:

«Ваше письмо, сударь, продиктовано благоразумием и человеколюбием. Я, как и вы, считаю господина де Раменвилье совершенно неспособным руководить тем родом сопротивления, который обеспечивает исполнение закона, щадя кровь. Я также полагаю, что, не имея доверия, он не умеет заставить себе повиноваться и что при первом же волнении он может скомпрометировать меня самым жестоким образом. Весьма прискорбно иметь дело с таким начальником.

Видите, чему он подвергает магистратов! Он ставит их в необходимость вмешиваться в то, чего они не знают и что не входит в их обязанности; ибо, в конце концов, я ничего не смыслю в военной тактике, и если я одобрю плохой план, у меня спросят, зачем я вмешивался. Однако я чувствую необходимость не давать господину де Раменвилье действовать одному, и нельзя будет не быть признательным департаменту и мне за то, что мы подчинили его операции опытным военным.

Из этой переписки легко заметить, что Петьон охотно приносил Раменвилье в жертву. Позволив возложить ответственность за всё происшедшее на этого начальника легиона, он надеялся избежать обвинений в собственном бездействии. Но ему пришлось довольно скоро отказаться от этой иллюзии; ибо непрестанные письма директории дали ему понять, что она не теряет ни минуты, чтобы энергично вести начатое расследование о поведении всех тех, кто, активно или пассивно, играл роль во время событий 20 июня»[23].

Когда умы возбуждены, легко отвлечь общественное внимание от того именно предмета, на который его следовало бы направить, и обратить его на происшествие самого маловажного значения.

Петьон знал эту тактику. Он знал также, что, когда пользуются народной благосклонностью, лучше предупредить нападки противников и из обвиняемого стать обвинителем. Поэтому, когда директория сказала в мотивировочной части своего постановления, предназначенного напомнить закон от 3 августа 1791 года о реквизиции общественной силы: «событие 20 июня было бы предотвращено, если бы существующие законы были лучше известны гражданам и лучше соблюдались должностными лицами, ответственными за их непосредственное исполнение»; — мэр поспешил отметить эту фразу как оскорбление и написать письмо, заканчивавшееся настоящим вызовом:

«Я обращаюсь к вам лично с требованием привлечь к ответу, прямо и откровенно, мэра Парижа, если он не исполнил своего долга; это ваша непреложная обязанность, закон вам это предписывает, и вы, без сомнения, слишком любите закон, чтобы не повиноваться ему. Надеюсь, вы не сочтёте дурным, что я делаю это письмо публичным».

По-видимому, именно Рёдерер получил муниципальное письмо. Верный своей роли неофициального посредника между директорией департамента и мэром Парижа, он удержал письмо, не сообщая его своим коллегам, и конфиденциально написал Петьону:

«Мне кажется, что сегодняшним утренним постановлением хотели и могли иметь в виду только военных должностных лиц, поскольку цитируемые статьи закона относятся лишь к непосредственному и спонтанному применению силы; так, по крайней мере, я сам понял, когда его читали. Пересмотрите, пожалуйста, статьи закона и дайте мне немедленно знать, настаиваете ли вы на том, чтобы я передал ваше письмо совету. Я буду ждать полчаса вашего ответа».

Менее чем через полчаса Рёдерер получает эту записку:

«Не сомневайтесь, я настаиваю на том, чтобы моё письмо было сообщено совету, куда я собираюсь отправиться по полученному приглашению. Невозможно понять иначе, чем я понял; и во всяком случае публика непременно поймёт, что совет хотел говорить о мэре и муниципальных чиновниках».

Письмо Петьона было поэтому передано департаменту, который сухо ответил:

«Мы получили, сударь, ваше письмо от 24-го; постановление, на которое вы жалуетесь, никого лично не обвиняет. Когда вы представите в департамент протоколы, которые он несколько раз у вас требовал, он сделает то, что предписывает закон»[24].

Петьон, всё более смущённый, написал:

«Я отвечаю, господа, в нескольких словах на ваше весьма краткое письмо. Вы замечаете, что ваше постановление никого лично не обвиняет, и что вы сделаете то, что предписывает закон, когда получите протоколы. Позвольте мне сделать вам два весьма простых замечания, справедливость которых вы почувствуете:

1-е. Не обвиняя никого конкретно, вы обвиняете всех; вы упрекаете должностных лиц, без различия, в том, что они не обеспечили соблюдения закона. Это анафема, которая поражает всех, и нет более опасного способа нападения, поскольку он ограждает того, кто наносит удар, не оставляя настоящей защиты тому, кто его получает;

2-е. Вы ждёте протоколов, чтобы осведомиться, и заранее судите, возлагаете на должностных лиц тяжесть обвинения. В этом поведении есть по крайней мере поспешность».

Департамент не счёл нужным извиняться за поспешность, которую мэр, столь медлительный 20 июня, позволял себе ему ставить в вину. Он пресёк всякие новые возражения, говоря так от имени закона:

«Париж, 24 июня, 14 часов утра.

Совет, сударь, предвидел задержку, какую могло внести в исполнение его постановления изготовление протоколов; вот почему он требовал их черновик. Он просит вас, сударь, принести ему в течение часа черновики протоколов, если копии не могут быть изготовлены. В противном случае он пошлёт, согласно статье 22 закона от 27 марта 1791 года, комиссаров для получения сведений и справок, в которых он нуждается».

Следствие, начатое вечером 20 июня, как видно, энергично продолжалось. Одновременно с требованием подробных отчётов от всех муниципальных чиновников, бывших свидетелями или участниками печальных сцен этого слишком знаменитого