История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Уже вечером 22-го военный министр Лажар предложил формирование сорока двух новых батальонов добровольной национальной гвардии, предназначенных заменить резерв, уже присоединённый к действующей армии. Эти батальоны должны были сосредоточиться в Суассоне.

Коллеги Лажара отправили 24-го частичные доклады, и, правда, самые краткие, относительно того, что касалось каждого из их ведомств в двух вопросах, поставленных Собранием.

Министр юстиции уверял, что религиозные смуты начинают становиться менее многочисленными и менее ожесточёнными. Министр внутренних дел ограничился заявлением, что законы против нарушителей общественного спокойствия несовершенны и что только законодательная власть может сделать их более действенными[29].

Неопределённость ответов не могла удовлетворить тех, кто поставил эти вопросы. Получив министерские послания, пылкий Гюаде бросается на трибуну.

«Никогда ещё так дерзко не играли с Национальным собранием, — говорит он; — вы требовали не частичных докладов… Вы хотели, чтобы, как советники короля, министры были солидарно ответственны за смуты, которые могло вызвать неутверждение двух декретов, на которые наложено вето… Министры, согласившиеся войти в совет короля в тот момент, когда великие волнения потрясают империю, и присутствующие при неутверждении двух декретов, которые могли бы их прекратить, изменили общественному делу или заранее предусмотрели меры, которые они могли бы принять для прекращения смут… Я требую, чтобы председатель объявил министрам короля, что Национальное собрание ожидает от них общего отчёта, а не циркулярных писем, которые они написали в суды и административные органы, а мер, которыми они могут обещать Собранию прекратить волнения, потрясающие Францию»[30].

Рамон отвечает Гюаде, что делать министров ответственными за действие неприкосновенного короля — значит ниспровергнуть Конституцию. «Король, без сомнения, неприкосновенен, — возражает Гитон-Морво, — его неприкосновенность записана в сердце всех представителей нации»[31]; но убережёмся, когда корабль государства в опасности, уменьшать ответственность тех, кто держит руль. Мюрайер замечает, что утверждения Гюаде не вполне справедливы. Чрезвычайная комиссия не определяла, требует ли она частного отчёта от каждого министра или общего отчёта от кабинета; она не имела в виду делать министров ответственными за отсутствие утверждения двух декретов; она только желала знать, какие меры были приняты министрами, чтобы одобрить их или предложить новые для поддержания общественного спокойствия.

Декрет был перечитан по требованию нескольких членов; Гюаде снова берёт слово и, всегда под восторженные аплодисменты трибун и своих друзей, восклицает: «Если господин Рамон счёл нужным поставить меня рядом с теми людьми, которые хотели силой оружия вырвать у короля отказ от утверждения двух декретов, он позволяет мне поставить его, в свою очередь, рядом с теми людьми, которые объединились, чтобы убить общественный дух и ниспровергнуть Конституцию посредством самой Конституции».

Начавшись таким образом, обсуждение не могло быть обсуждением принципов, а только направлений. Напрасно министры протестуют в своей преданности законам, заявляют себя готовыми исполнить все существующие законы и утверждают, что они полагали, что повиновались декретам в пределах своих полномочий; Собрание заявляет, по предложению Ласурса, что министры не выполнили его желания, и в то же время, по предложению Гюаде, оно издаёт им новый декрет:

«Национальное собрание предписывает вам сообразоваться с декретом, который оно приняло на заседании в прошлую пятницу и который был вам сообщён; оно требует от вас, вследствие этого, чтобы вы представили ему в трёхдневный срок общий письменный отчёт о мерах, принятых или подлежащих принятию для предотвращения или прекращения смут, вызванных фанатизмом, и для обеспечения Парижа в случае вторжения на французскую территорию»[32].

Муниципалитет, серьёзно скомпрометированный событиями 20 июня, был заинтересован в том, чтобы общественное спокойствие не было нарушено, по крайней мере в течение некоторого времени. Петьон был приглашён министром внутренних дел ежедневно отчитываться перед ним о положении столицы[33]. Департамент, кроме того, бодрствовал, и следует признать к чести старых учредителей, его составлявших, что это был единственный политический орган, который во время и после 20 июня был на высоте своей миссии.

Однако понедельник 25-го, день, назначенный для нового движения некоторыми безумцами из предместий, наступил, и установленные власти удвоили меры предосторожности, чтобы пресечь беспорядок при первых же его признаках. Но зачинщики отменили бунт, и в десять часов утра Собрание получило через посредство своего председателя следующее письмо:

«Господин председатель,

Имею честь уведомить вас, что в предместье Сент-Антуан полное спокойствие, и, поскольку я узнаю, что в Париже желают иметь движение, судя по распространяемым слухам, я спешу предупредить Национальное собрание, что предместье Сент-Антуан никогда не будет выступать иначе, как против врагов Собрания, за которое народ всегда прольёт свою кровь.

С уважением, господин председатель, ваш покорнейший гражданин...»

Этот гражданин был не кто иной, как Сантер, главный командир батальона Найдёнышей (предместье Сент-Антуан[34]).

Это столь странное сообщение вызвало восторженные аплодисменты трибун и доставило его автору почётное упоминание в протоколе. Но до голосования Буланже успел выразить негодование своих конституционных коллег: «Это доказывает вам, — воскликнул он, — что господин Сантер распоряжается предместьем Сент-Антуан как хочет!»[35].

Инцидент, казалось, был исчерпан, и уже собирались вернуться к порядку дня, как вдруг депутат от Дордони, чьё имя история не должна забыть, Дельфо, хотя и член Якобинского клуба, заявляет, что он сам убедился в опасностях, которые представляет это знаменитое общество, и что он считает для себя честью открыто отделиться от своих прежних единоверцев. «Вы поручили, — говорит он, — вашей комиссии двенадцати представить вам меры, способные спасти общественное дело; одна из них, по моему мнению, самая важная из всех. То, чего не посмели сказать вам муниципалитеты, административные органы, исполнительная власть, скажу я, скажу смело, потому что исполняю священный долг. Конституции угрожает наглая аристократия и мятежная демократия; между этими двумя фракциями находятся добрые граждане. Конституция завершена, революция также должна быть завершена. Народные общества, без сомнения, оказали услуги, но они также повлекли за собой злоупотребления...»

Дельфо не может продолжать; он не высказал своей мысли, но левая и трибуны поняли с полуслова, что он намерен повторить донос против якобинской фракции, сделанный в письме Лафайета от 16 июня; каждый кричит: «Отправить в комиссию двенадцати! Порядок дня!» Большинство решает, что оратор закончит свою речь.

«Произнеся смертный приговор против корпораций, — говорит он, — вы забыли самую опасную; я говорю о тех двухстах патриотических обществах, разбросанных по королевству и в центре Парижа; если они и не составляют особого правительства в империи, то по крайней мере образуют грозную корпорацию, которая может погубить государство...»

«Заключайте, заключайте!»