Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Все эти книги были защищены привилегиями, которые принадлежали членам Гильдии, и почти все они становились объектом пиратских перепечаток, что было неизбежным следствием издательской монополии и государственных ограничений. Еще в XVII веке проиграв торговую войну парижанам, провинциальные владельцы книжных лавок вернулись к незаконной, но крайне выгодной торговле контрафактными изданиями. Типографы Лиона и Руана порой сами брались за пиратские перепечатки, однако большинство полагалось на поставки из‑за рубежа. Начиная с XVI столетия, когда Амстердам и Женева снабжали гугенотов протестантскими трактатами, за пределами Франции бурно развивалась франкоориентированная печать, которая по мере усиления религиозных гонений превратилась в мощную индустрию. В 1685 году был отменен Нантский эдикт, гугеноты лишились гражданских прав, а их вероисповедание оказалось вне закона, что привело к массовой эмиграции. Среди бежавших было немало типографов и книготорговцев, которые либо присоединялись к уже существовавшим издательским домам, либо основывали новые. К 1750 году по северным и восточным границам Франции протянулась цепочка типографий, от Амстердама до Женевы и вплоть до Авиньона (папского анклава на юго-востоке страны); помимо собственно протестантской литературы, они печатали все, что не пропускала французская цензура, включая львиную долю просветительских сочинений. Ряд издателей — прежде всего Марк-Мишель Рей в Амстердаме, Жан-Франсуа Бассомпьер в Льеже, Пьер Руссо в Буйоне и Габриэль Крамер в Женеве — специализировались на определенных типах просвещенческой литературы. Для Рея, Пьера Руссо и некоторых других это было делом принципа, сознательным выбором в пользу толерантности и разума перед лицом преследований и религиозной нетерпимости, хотя реальную степень их ангажированности трудно оценить из‑за нехватки документов. При этом, вне зависимости от личных убеждений, издатели были деловыми людьми, а потому стремились удовлетворить растущий запрос на новые книги самого разного толка, чей список не ограничивался несколькими наименованиями, включенными потомками в историю французской литературы[32].

Этот запрос не мог быть удовлетворен в рамках унаследованной от предшествующего столетия структуры книготорговли. К 1750 году число читателей увеличилось, и им был нужен широкий выбор наименований по минимальной цене. Печатать книги за пределами Франции было дешевле, чем в Париже, где издателям, как правило, приходилось платить авторам за рукописи и следовать стандартам качества, определенным в королевских эдиктах. Между тем заграничные типографы перепечатывали книги, которые заведомо хорошо продавались, и у них было меньше затрат на работу и бумагу. К тому же они легко избавлялись от того, что сами называли «типографическими излишествами», — широких полей, просторных пробелов между строками и буквами, использования новых литер, иллюстраций, примечаний и приложений. Пиратские издания практически никогда не воспроизводили оригинал один к одному; типографы порой урезали оригинальный текст или, наоборот, делали в него вставки, если им казалось, что это поможет увеличить прибыль. В сущности, с них в истории печати начинается новый этап, связанный с производством удешевленных изданий для массовой аудитории. Но для выхода на эту аудиторию было необходимо переправить книги через границу, чтобы они разошлись по книжным лавкам Франции. Это было непросто и недешево, но пиратам помогали провинциальные книготорговцы, которых монополисты-парижане оставили не у дел. К середине XVIII века торговля столичными качественными и дорогими изданиями была отодвинута на второй план ростом массового национального рынка, возникшего из партнерства заграничных издателей и провинциальных продавцов.

Это утверждение, как мы убедимся, нуждается в нюансировке, но достоинство его заключается в том, что именно так видел ситуацию Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб, который, будучи главой Дирекции, руководил книжным делом с 1750 по 1763 год. В 1759 году по просьбе дофина — сына Людовика XV, которому не суждено было царствовать, — Мальзерб составил пять конфиденциальных «Записок о книгопечатании». Он, конечно, не мог прямо потребовать отмены почти вековой системы управления книжным делом, а потому указывал на ее крайнюю неэффективность. Получение привилегии предполагало такие жесткие нормы и процедуры, что оставляло за бортом значительную часть современной словесности. Позднее в «Записке о свободе печати» он будет утверждать, что человек, читающий лишь книги с привилегией, «на столетие отстает» от интеллектуальной жизни. Для того чтобы компенсировать неповоротливость официальной системы, Мальзерб ратовал за использование «негласных разрешений» — законной уловки, которая восходила еще к 1709 году и позволяла публиковать книги без привилегии. «Негласное разрешение» означало, что сочинение было одобрено цензором, но факт одобрения не оглашался, и на титульной странице обычно указывалось, что оно напечатано не в Париже, а за пределами Франции. Если вдруг выяснялось, что его содержание задело влиятельную персону — епископа, крупного магистрата парижского парламента или придворного с большими связями, то книгу без шума изымали из продажи, тем самым избегая компрометации королевских чиновников. В период директорства Мальзерба количество «негласных разрешений» резко возросло: в среднем за год выдавалось уже не 14 штук, как раньше, а 79, что составляло почти 30 % от всех одобренных книг[33].

Период, когда Мальзерб стоял во главе Дирекции, справедливо считается ключевым для Просвещения. В момент назначения на этот пост ему было только 27 лет, и он сочувствовал многим идеям философов, а в ряде случаев лично защищал их. Самый знаменитый инцидент такого рода произошел в 1759 году, когда на «Энциклопедию» ополчились буквально все власть имущие, от папы римского до парижского парламента, королевского совета и Сорбонны, не говоря о влиятельных членах духовенства, в особенности иезуитах. После выхода седьмого тома королевский совет отменил выданную ранее привилегию, а Мальзерб тайно предупредил Дидро, что полиции приказано провести обыск у него в кабинете и конфисковать имевшиеся там бумаги. Дидро, испугавшись, что пропадут все его рабочие материалы, спросил совета, где их можно спрятать. В ответ Мальзерб предложил в качестве надежного тайника собственную резиденцию, где, как он заверил философа, никто не подумает их искать[34]. Хотя этот эпизод пересказывался столько раз, что приобрел очертания мифа, нет сомнений, что Мальзерб действительно покрывал Дидро. Благодаря этому последний смог продолжить работу и в 1765 году напечатать в Париже — указав на титуле Невшатель — оставшиеся десять томов «Энциклопедии». Однако решающую роль здесь, скорее всего, играли соображения политического и экономического порядка. Отозвав привилегию, Мальзерб не позволил парижскому парламенту вмешаться в управление книжным делом, которое находилось в ведении короны. Одновременно он спас от разорения консорциум издателей «Энциклопедии», во главе которого стоял Андре-Франсуа Ле Бретон, один из по-настоящему крупных предпринимателей в рядах парижской Гильдии. «Энциклопедия» была коммерческой инициативой, которая, меняя владельцев и пройдя через огромное количество переизданий, принесла миллионы ливров дохода — по мнению ее акционеров, больше, чем какое-либо издание за всю историю французского книгопечатания.

Несмотря на связи с энциклопедистами, Мальзерба не стоит считать «пятой колонной» Просвещения. Сын Гийома де Ламуаньона де Бланмениля, канцлера Франции, то есть главы всей судебной системы, он верно служил