Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр. к Гильдии, был уверен в своей правоте. Он настаивал, что проблема имеет принципиальный характер: действительно ли срок привилегий ничем не ограничен или же после его истечения сочинения возвращаются в общественную собственность? Лионец горячо протестовал, что Гарнье не только придерживался крайне спорного мнения по этому поводу, но учинил над ним отвратительное насилие. За полицейским рейдом на его собственность наблюдала толпа в 300 человек, сбежавшихся со всех концов города. Поползли слухи, что Брюизе хотят обанкротить, кредиторы стали грозить отказом от дальнейшего финансирования, а конкуренты приобрели несправедливое преимущество, поскольку на всеобщее обозрение была выставлена его деловая бухгалтерия и переписка. За урон, нанесенный его репутации, чести и деловому кредиту, он требовал возмещения в 20 тысяч ливров и возвращения 14 конфискованных экземпляров якобы контрафактного «Трактата о доверии к Богу», поскольку ничего более полиция не нашла[42].

С точки зрения Брюизе, урон был тем более тяжким, что одновременно несколько парижских книгопродавцев обвинили его в пиратском издании «Портативного словаря вопросов совести». Они владели привилегией на этот трактат, действие которой заканчивалось в 1762 году, но сочинение не допечатывалось уже в течение четырех лет. Брюизе, заручившись разрешением Дирекции, перепечатал исправленную версию издания, которое было выпущено в Авиньоне[43]. Как он доказывал в еще одной петиции в Дирекцию, парижане не понесли ни малейшего ущерба; их целью было утвердить свое господство над провинциальными издателями, обратив их в «позорное рабство». Брюизе утверждал, что, возвышая свой голос против организованных ими гонений, он выражает общее мнение «провинциальных книготорговцев, не желавших унижаться перед столичными издателями, стремившимися заставить их заниматься подлым ремеслом книгонош»[44].

За отсутствием документов мы не знаем, чем закончился этот спор. Но архивы свидетельствуют о том, что после 1763 года, когда Дирекцию возглавил Сартин, количество конфликтов лишь возросло, поскольку парижские и провинциальные книгоиздатели отстаивали свои позиции внутри государственной бюрократической системы[45]. Все участники отрасли знали о подготовке нового кодекса и надеялись сделать его благоприятным для себя. В 1769 году еще один представитель лионской династии Брюизе, Пьер Брюизе-Понтюс, подал в Дирекцию «Записку о контрафактах», согласно которой торговля пиратскими изданиями приобрела такой размах, что стала главной составляющей всей провинциальной индустрии. Любая попытка пресечь ее при помощи силы, как того хотят парижане, приведет к разорению большинства провинциальных книготорговцев. Поэтому, когда Дирекция определяет правила индустрии, ей надо считаться с экономической реальностью. В короткой перспективе пиратство стоит терпеть, избавляясь от него постепенно при поддержке синдиков провинциальных гильдий и удушив их конкурентов, незаконных книгонош[46].

В ответ парижане усилили давление. В 1773 и 1775 годах они организовали больше рейдов на лионские книжные магазины, чем в 1761 году. Так, в августе 1773 года вдова Десен — в Гильдии было немало вдов, она принадлежала к числу самых бравых и опытных, — заручившись разрешением генерал-лейтенанта полиции, отправила агентов в Лион для обыска лавок Реньо и Дюплена. Но те обнаружили очень мало контрафактных изданий, поэтому в ноябре она лично возглавила повторный рейд, приведя с собой целый отряд полицейских агентов и приставов. Судя по жалобе лионцев, типографии и склады Реньо, Дюплена, Барре, Граби и ряда других были окружены, все входы и выходы перекрыты и проведен тщательный обыск, который продолжался с двух часов дня 2 ноября до трех часов утра 3 ноября. Хотя в нем участвовало 33 человека, по словам лионцев, ничего незаконного они по сути не обнаружили. Одна типография действительно перепечатала сочинение, чья привилегия принадлежала вдове Десен, но, поскольку срок привилегии уже два или три раза продлевался, лионцы считали ее истекшей. Они продолжали протестовать и в 1774 году, выступая с петициями, которые находили поддержку у их собратьев из Руана, Тулузы, Марселя и Нима.

Тем временем парижане составляли контрпетиции, а вдова Десен добилась от парижской полиции санкции на проведение третьего рейда. Она наняла людей, которые должны были шпионить за лионскими книжными лавками, и в октябре 1775 года большой отряд полицейских агентов совершил новый набег под предводительством ее парижских партнеров, Дидо-младшего и Фурнье. Снова типографии и склады нескольких лионских книготорговцев были окружены и полностью обысканы; полиция заглянула даже в карманы печатников и в их личные бумаги, но не нашла ни одного контрафактного издания. Последовала новая волна протестов от лионцев и их союзников из других городов, теперь совершенно убежденных в том, что парижане хотят подорвать независимость провинциальной книготорговли, захватить ее и превратить провинциалов в продавцов неоправданно дорогих парижских изданий[47].

Бои вокруг привилегий подогревались еще одной экономической проблемой, также ставшей предметом напряженной лоббистской кампании, — введением налога на бумагу и ввозных пошлин на книги[48]. Эти меры затрагивали основы издательской индустрии, неравномерно влияя на разные ее сектора. Хотя в ряде европейских стран гербовые сборы на бумагу существовали с 1620‑х годов, французские книги, в силу королевских эдиктов и кодекса 1723 года, налогом не облагались. Однако во время Семилетней войны между Францией и Англией (1756–1763), спровоцировавшей катастрофический дефицит бюджета, возросла необходимость в новых источниках пополнения казны[49]. Британия, чье фискальное положение было не менее тяжелым, в 1765 году попыталась ввести гербовый сбор на бумагу в своих американских колониях, что привело к первым крупным протестам против ее господства. Ситуация во Франции была не столь взрывоопасной, но налог на бумагу не мог не вызвать заметного недовольства. Впрочем, главные противники налоговых новшеств — французские парламенты — как раз лишились своего политического влияния. С декабря 1770 года канцлер Рене-Никола-Шарль-Огюстен де Мопу, в чьем ведении находилась вся юридическая система королевства, провел ряд мер по их радикальной реорганизации. Это позволило генеральному контролеру финансов аббату Жозефу Мари Террэ осуществить задуманную им финансовую реформу. Одним из первых его шагов стало введение гербового сбора на бумагу, который был утвержден 1 марта 1771 года, на пике политических волнений[50].

В зависимости от величины тиража и качества материала стоимость бумаги составляла не менее половины общих затрат книжного производства. Налог первоначально равнялся 20 су за пачку в 500 листов, но в январе 1782 года был увеличен до 30 су. По подсчетам издателей, на практике это означало, что пачка хорошей «овернской бумаги» стоила 11 ливров, тогда как заграничным типографам аналогичное количество обходилось в 8 ливров. Более того, французские экспортеры бумаги вообще не платили налогов. Тем самым на плечи французских издателей ложилось тяжелое налоговое бремя, что ставило их в невыгодное положение по сравнению с заграничными конкурентами, у которых стоимость производства и так была ниже. К тому же, занимаясь пиратством, они не были обязаны платить авторам. Для внедрения этих мер правительство объявило о создании новых отрядов своих агентов, которые должны были заниматься сбором налога, а также надзирать за типографиями и книжными лавками и крупно штрафовать за нарушения[51].

Слух о готовящемся налоге дошел до членов Гильдии еще до его публичного объявления, вызвав их

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.