Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— А-а… — курфюрст машет рукой на барона. — Если рассуждать, кто шпор достоин, а кто нет, так кроме тебя и ещё двух славных людей я бы шпоры никому и не дал.

— Я просто сомневаюсь, Ваше Высокопреосвященство… Он мал ещё… — начал было Волков, но архиепископ его перебивает.

— Я тебе сказал, а ты уж думай; как решишься, так вези молодца ко мне, я уж встану с кресла ради такого случая, лично, сам, его приведу в достоинство рыцарское. Вырастет — будет чем похвастать.

— Уж и не знаю, как вас благодарить, Ваше Высокопреосвященство, — тут барон говорил без всяких хитростей, такого подарка он не ожидал. Он был по-настоящему тронут.

— Полно, полно, молодец… — старик поморщился от его слов, как от кислого. — Скажи мне лучше, как там сестрица твоя поживает?

— Сестрица? — генерал не сразу мог вернуться от мыслей о рыцарском достоинстве сына к другим вопросам святого отца. — Графиня? Так вроде хорошо, под крылом вашим в безопасности себя полагает. Мы молимся за вас и вашу доброту, монсеньор.

— М-м… — кажется, архиепископ не поверил ему. — А вот мне говорят, что она плачет часто да письма тебе пишет, просит тебя не бросать её, приезжать чаще.

Генерал почувствовал в вопросе хитрого попа какой-то второй смысл.

«Вот дура!».

Но ему нужно было что-то отвечать курфюрсту.

— Она ещё никак не отойдёт от той подлости, когда её и юного графа чуть не убили, вот и ищет излишней защиты, я уверен, что ей тут и без меня ничего не угрожает.

Тут старый поп похлопал барона по руке по-дружески или даже по-отцовски и сказал мягко:

— Глупа она, не чета твоей племяннице, простая баба, а с них, с гусынь, что взять, кроме ласки, так что ты её не брани, не брани… И не бросай, чаще приезжай к нам, а я уж буду звать её к себе говорить, утешать как могу. А она, может, ещё тебе какую службу сослужит… Кто знает? О будущем один Господь ведает.

— И в мыслях не было её бросать, — заверил старика генерал. И это он говорил архиепископу весьма искренне. Барон и вправду не забывал про свою графиню.

А курфюрст при том продолжал:

— Сейчас такие времена идут, что всем честным людям нужно держаться вместе. Ты ведь знаешь, что грядёт?

— Война в Винцлау? — ответил ему Волков. — Тут, в Ланне, все о том только и судачат.

— И не только в Ланне, но и у вас, в Вильбурге, — тут он вздохнул и покачал головой, а потом провёл дланью по редким своим, белым, старческим волосам, — сеньор твой, он же такие надежды на этот союз возлагал, такие планы строил, и вдруг вон как всё пошло. Уж и не знаю, как он сейчас после такого… — вздыхает курфюрст.

Вот только генерал не верит ему:

«А вот это ты врёшь, старик, ещё как знаешь. Дом курфюрста в Вильбурге набит твоими доносчиками, как тряпьё бродяги вшами».

— Да-а… — тянет архиепископ, — думаю, что без войны тут не обойтись. И знаешь что… — Волков так и держит свою руку на подлокотнике стула, и архиепископ снова накрывает её. — Ты же знаешь, твой герцог и я, мы же не любим друг друга… Да, есть за что, есть… Дела то всё старые, преданья старины глубокой… Но в этом случае… Я тебе, молодец, вот что скажу, — старик заглядывает генералу в глаза. — Я полностью на стороне твоего сеньора, — и он повторил: — Полностью. Понимаешь?

— Понимаю, Ваше Высокопреосвященство, — кивнул генерал.

— Ему оплеуху отвесили в этот раз, — продолжает поп, — да такую, что звон пошёл по всем землям империи… Но он-то ещё не стар, он выдержит, а ежели мы стерпим на этот раз, то в следящий раз удар могу получить и я… — тут архиепископ вдруг засмеялся. — А я уже старик, я такого не переживу, я ведь и помереть могу от подобной обиды, — он становится серьёзным, качает головой. — Нет, нет, все мы теперь должны поддержать нашего брата Карла Малена, как бы мы в прошлом с ним ни ругались.

— Истинно так, монсеньор, тем более что и справедливость на стороне моего сеньора.

— Справедливость… — как-то странно произнёс курфюрст Ланна, — не к месту то слово, но ты же у нас Рыцарь Божий… Да… Да… Тебе такие словеса говорить дозволяется. Ну ладно… — он поднял руку и изобразил нетерпеливым жестом: давай сюда, неси. И один из важных монахов, что стоял у стола с другой стороны, всё сразу понял.

Глава 10

— Слушай, молодец… Ты знаешь, — начинает архиепископ, принимая от монаха небольшую карту, — я вот шпоры-то тебе повязал, а потом всё думал и думал… Корил себя, а что же я тебя к себе не привязал никак, почему лен тебе не дал? — он смотрит на Волкова, ожидая ответа.

Но тот только мог гадать:

— Возможно, вы меня тогда ещё не знали, а достоинство рыцарское дали, потому что брат вас о том просил.

— Да ну… — старик морщится: чушь говоришь. — По тебе сразу было видно, что ты человек злой и упрямый, ты либо сделаешь — либо помрёшь… И если бы ты помер, я бы ничего не потерял… Ладно, всё это старческая болтовня… Вот, смотри, — он показывает карту генералу. — Узнаёшь?

Ну а что там можно было не узнать: поворот реки, холмы глинистые, леса на другом берегу, все берега знакомы:

— Эшбахт, — произносит барон.

— Эшбахт! — недовольно фыркает архиепископ. — Это Шмитценген, — он стучит по карте пальцем и настаивает: — Графство Шмитценген! Твой Эшбахт — это всего лишь часть того места. Я, помнится, один раз или два проезжал через твой Эшбахт, и что там было? Дыра дырой, дичь, пропащее место до тебя было, вот что! А теперь так его все хвалят, так хвалят… что не будь больны ноги, я бы сам поехал на него взглянуть… И всё, говорят, твоими усилиями случилось, — он смотрит на барона, а тот, если честно, не понимает,