Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

А красавица сама — сама! — наклонилась и сняла с него туфли:

— А о чём говорили?

— Да обо всём… О графе нашем, о моём Хайнце, о вас… И герцоге Ребенрее… В общем, всё вспомнили, — продолжает Волков.

— А что о детях?

— Что граф умён, а мой второй сын не очень, — Волков посмеивается, но даже сейчас, когда графиня, стоя перед ним почти нагая, наливала ему вина, а он при том гладил её по заду, генерал всё думал и думал о тех бумагах, что спрятаны у него под колетом. О дарственной архиепископа.

— А обо мне что? — она не стала садиться напротив, а села на лавку с ним рядом, прислонилась к нему, головой касалась его плеча.

И тут он решил её порадовать:

— Архиепископ меж делом сказывал, что вам могут поместье подарить.

Странное дело, эти его слова у графини ни большого интереса, ни отклика удивления не вызвали, будто бы поместья ей дарили едва не каждую неделю, она про то даже и уточнять ничего не стала: да разве то новость? Безделица. А возможно, она знала на тот счёт больше, чем сам барон. А спросила красавица про другое:

— Покушаете что-нибудь, господин мой?

— Поем, — согласился Волков, он и вправду проголодался, видно, огорошил его архиепископ своим подарком.

И Брунхильда стала за ним ухаживать не хуже, чем заботливая и любящая жена, женщина старалась, всякий раз находя случай, чтобы к нему прикоснуться ногой своей изящной или руку на плечо генералу положить. Потом садилась рядом, продолжая всячески выказывать заботу и ласку, пока он не поел. А затем не дала тому посидеть за столом и просто попить вина, а потащила генерала к кровати, приговаривая:

— Пойдёмте уже, господин мой, истомилась я вся.

А когда всё уже подошло к самому главному, Волков думал поставить Брунхильду на край кровати, к себе спиной, чтобы взять её сзади, но тут женщина воспротивилась:

— Нет, хочу видеть вас. Хочу, чтобы вы меня в губы целовали.

И барон был вынужден подчиниться, но даже тогда, когда она заглядывала к нему в глаза и своими длинными пальцами ерошила ему волосы, барон… не мог позабыть про дарственную архиепископа. Вот как удивил его подарок старого попа. А потом, когда всё закончилось, женщина вдруг не поспешила, по обычаю своему, к тазу и кувшину, чтобы омыть себя, а так и осталась лежать на перинах. И уже этим удивила генерала. А ещё больше удивила она его, когда неожиданно сказала ему:

— А что же вы, господин мой, скажете на то, чтобы мне вернуться в Мален?

И тут барон, уже собравшийся было встать да пойти к столу и выпить ещё белого лёгкого вина от жажды, замер в недоумении:

«Чего же тебе, дуре, на месте-то не сидится?».

Но спросил он у неё, конечно, иначе:

— А что тебе Мален?

— Не знаю, — отвечает она, глядя в потолок. Была графиня при том необыкновенно хороша, волосы цвета созревшей пшеницы разметались по кровати, плоть налитая, без изъяна, хоть и не девичья уже. — Не мило мне здесь.

— Так не мило, что желаешь Ланн на Мален променять? — он, честное слово, не понимал её. Богача Цумеринга променять на Фейлинга. Да разве то разумно? Цумеринг хоть и плешив немного, так у него золота столько, что даже ей не потратить. Разве же сможет Хуго Чёрный с ним потягаться? Да, видно, у графини были свои мысли на этот счёт.

— Там дочери мои, может, удастся с ними свидеться?

— Если тебе позволят, — напоминает ей генерал. А сам думает, что для этого ей непременно придётся видеться с герцогом Карлом.

— Там вы, наконец, — говорит красавица, а её глаза неотрывно глядят на генерала. — Если приеду в Мален… клянусь, буду являться по первому вашему зову.

«Врёт, плутовка, что-то задумала!».

Но что именно, барон понять не может. Он тоже глядит на неё. А женщина берёт его руку и тянет к себе, кладёт её себе вниз живота, к лону, и зажимает её своими божественными бедрами, а потом и просит негромко:

— Господин мой, поцелуйте меня.

И он исполняет её просьбу, позабыв о своих раздумьях и опасениях, жарко целует красавицу в губы.

Под утро, едва успел сомкнуть глаза, как уже явилась за ним неутомимая Агнес. Была дева в новом строгом платье, лицо свежее, как будто спала она крепко всю ночь. Повезла она «дядюшку» к нему в гостиницу, а он у неё и спрашивает:

— А что с графиней нашей?

— А что с нею? — не понимает дева.

— Просится в Мален, дескать, поближе ко мне, к дочерям…

— А вам того не нужно? — спрашивает «племянница».

— Конечно не нужно, — уверенно говорит барон. — Два принца, отец и сын, они же из-за неё друг в друга вцепятся, они оба о том только и мечтают, чтобы ей под подол заглядывать, боюсь даже думать, что случиться может, а герцогиня в том не только её, ещё и меня будет винить.

— Кого же ещё? — соглашается Агнес и твёрдо заявляет: — Тогда не давайте ей согласия… Пусть тут сидит, тем более это у неё простая бабья тоска.

— По мне? — с некоторым сомнением уточняет Волков.

— Если бы, — развевает его сомнения дева. — У неё просто сердце не лежит к Корнелиусу нашему. Вот она и грустит. Думала себе кого ещё завести, да Корнелиус весь дом её шпионами насытил, ей без меня, и шагу не ступить, а я ей в тайных её похотях настрого отказала.

— Вот как? — теперь генерал удивлён. А дева то удивление ещё больше усиливает:

— Так ничего, дядюшка, пусть порыдает, зато вас сильнее ждать будет, — он тут согласен с «племянницей». Кивает ей. А та говорит дальше, как будто размышляет вслух: — Бывает так, дядюшка, вроде и сердце у нашей графини большое, кому там только места не находилось, даже Сычу, упырю сиволапому, а вот богатею из Ланна, что золотом её осыпает, никак уголка найти не получается, — услыхав это, генерал продолжает молчать. А «племянница» и заканчивает этот разговор: — Да не думайте вы о ней, голову не ломайте, у вас и без этой гусыни причины беспокоиться имеются, а я за дурою пригляжу.