Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

И что тут ему было сказать? Оставалось лишь спросить:

— Откуда ты это знаешь?

— У Его Высокопреосвященства везде есть верные люди, — отвечала «племянница».

— Попы, что ли? — догадался генерал.

Дева лишь кивнула в ответ: они самые. И постучала по стакану вилкой, а когда явился лакей, просила себе ещё кофе. А генерал тем временем размышлял:

«Церковь… Церковники, конечно, молодцы. Этого у них не отнять. Видно, был какой-нибудь поп на допросе, а как вышел с него, так кинулся строчить письма кому надо».

И тут он говорит:

— Архиепископ, конечно, за всем следит. Любит он это дело.

— То вся жизнь его, политика… — соглашается с ним дева, — главная его забава; ни к золоту, ни к женщинам большой тяги у него никогда не было, а ум великий… Многие знающие говорят, что не будь его болезнь так тягостна, так он сейчас на троне святого Петра восседал бы.

Такой поворот генерала не удивил бы, курфюрст Ланна был и вправду очень хитёр, и вскоре барону представилась возможность убедиться в том.

— Кстати, — снова заговорила «племянница», и тут вдруг перешла на шёпот: — Одна высокородная дама всё время о вас говорит… Ну, после того как случилось нападение на графа Сигизмунда.

«Высокородная дама?».

Волков сразу понял, что это за дама, но ничего не сказал, а Агнес продолжила тем временем:

— Она писала вам письма.

— Письма? И сколько?

— Как докладывали Его Высокопреосвященству, уже два письма, — ответила дева. — Дама та после покушения в смятении и полагает вас единственной защитой, а в мыслях этих ей потакает дружок ваш, Фезенклевер, что сейчас состоит при ней секретарём.

Но вот именно сейчас он не был рад тому, что высокородная дама и старинный добрый приятель вспоминают его… Нет, ему сейчас было не до них.

— Ты мне лучше скажи, что делать с моим слугой. Он ночью орёт, пугает всех вокруг.

И тут Агнес отпила из новой чашки чёрного напитка, потом стала бросать в посудину сливки, кусочки сахара, размешивать всё это ножом и говорить при этом:

— Раньше я всё решить не могла, оставить вам дурака при себе или погнать подальше, или и вовсе избавиться от него… Теперь же вижу ясно: отпускать его вам нельзя, тварь за других ваших людей примется, за баб возьмётся, тех, кто духом послабже. Держите мальчишку подле.

— Держите подле! — Волков раздражён. — Уж я надеялся, что ты поможешь мне с этим.

И тут она бросает на него взгляд, и в глазах её чёрный огонь, она и сама зла сейчас, и это чувствуется в голосе молодой женщины:

— Коли могла б — так помогла бы, не за что вам меня упрекать, дядюшка, я для вас и так стараюсь с утра до ночи, а с дураком вашим… Даже не знаю, что делать. Не могу я врага найти, то история непростая, а коли и найду — что? Кинуться к нему в землю другую за головой его? А там ваши недруги, они меня тут же саму к попам тамошним отвезут. Вам после такого самому непросто отмыться будет, — генерал берёт вилку и начинает ей играть, потом бросает, заглядывает в чашку, где от кофе осталась лишь гуща. Он слушает и понимает свою «племянницу». А та продолжает, будто оправдывается: — У меня сейчас дел много при дворе и при вас, вон видите, как всё закручивается. Подождите немного, приглядывайтесь к нему, разговаривайте с ним, а как поймёте, что враг берёт над мальчишкой верх, так и решите с ним дело тихонько. А пока мальчишка ему сопротивляется — не делайте ничего, пусть недруг на него силы тратит, может, и устанет. Должен устать, так в шар глядеть — никакой силы не набраться, он уже должен кровью харкать, пусть все глаза до бельм в шаре этом проглядит. Терпите, дядюшка, удача почти всегда была за тех, кто терпелив.

— И что же, будем ждать, пока упырь не ослепнет или кровью не изойдёт? — наконец произносит «дядюшка», ставя пустую чашку из-под кофе на стол.

— Подождите, — отвечает ему дева. — Всему своё время. А пока, — она снова переходит на шёпот. — Графиня у нас от любви к вам млеет, новый огонь на старых углях, просит… да нет же, требует, чтобы я вам опять устроила встречу в монастыре. И злится на вас, что вы тут который день, а к ней не были и писем не писали, сама она к вам ехать боится, уж баронесса к всему, что вас касаемо, внимательна.

— М-м… Просит встречи. Вот как? — зная Брунхильду, он не очень-то верил и в прежние её слёзные письма; да, она нуждалась в нём, как мужчине, что защитит её, но вот во вдруг разыгравшуюся в ней страсть… Нет, в таком течении событий барон несколько сомневался. Старые чувства проснуться в сердце этой женщины, конечно, могли… Со страху — да. Ненадолго — тоже, да. Да, какая-то близость меж ними всё же была. Они друг другу не были чужими, а он всё ещё её вожделел, может быть даже, неменьше, чем прежде. Но он давно уже подозревал, что вся её ласка к нему — это всё… на всякий случай, на случай большой опасности, ну и для всяких интриг. Так что он интересуется у Агнес: — Что это с нашей графиней?

— Уж и не знаю, разве её разберёшь, — отвечает Агнес. — Она хитра и скрытна, когда в том есть нужда, неимоверно.

— Как бы там ни было, денег я ей не дам, — вслух рассуждает барон.

— Может, ей они и не нужны, — произносит дева, но тут же спохватывается. — Хотя что это я? Они ей вечно нужны. В общем, ежели желаете с нею встретиться, то я поеду в монастырь готовить встречу.

Что ж, он не собирался упускать возможность лишний раз «повидать» красавицу. И барон соглашается. Агнес пообещала всё устроить и, попрощавшись с баронессой, уехала.

* * *

А он остался со своими мыслями и опасениями. И первым делом позвал к себе Петера. Юноша пришёл, и вид у него был жалкий. От того пригожего и