Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Как она уехала, так он спал ещё, а когда встал и сел завтракать, так надобно было уже обедать. Потом у него настал нехороший день тяжких раздумий и не суливших ничего хорошего гаданий, после чего он решил устроить почтово-писчий день. Волков сел писать письма, и писать их пришлось немало, ведь повод был весьма к тому весомый. Настроение у барона было нехорошее, он тревожился. Ему нужны были вести, много вестей от разных людей. И особенно из Винцлау. И даже появление жены его от этого дела не отвлекло. Хотя она и взывала к нему, и ругала его скучным стариком.

Слава Богу, появилась Агнес, как всегда вида прекрасного, румяная, светлая, выспавшаяся и бодрая. Одета девица была и строго, и хорошо. Одно слово, дева известной фамилии. Увидав «дядюшку» занятым, она сообразила и увезла баронессу в гости, к графине фон Мален, а потом, втроём, «родственницы» должны были ехать по лавкам, так как городские дамы говорили, что в город привезли прекрасный шёлк. Ради такого дела генерал не пожадничал и выдал жене двадцать талеров, а сам продолжил писать. В первую очередь писал он другу Брюнхвальду в Эшбахт, узнать, как дела и что говорят купцы на реке; другу епископу Маленскому, насчёт дел в городе; родственнику Кёршнеру, а ещё секретарю Её Высочества маркграфини Винцлау Фезенклеверу. И, конечно же, соболезнующее письмо ей самой; он не знал, будет ли оно уместно, но посчитал, что одинокой женщине в такую тяжкую минуту письмо будет утешением и способом найти силы. Но и лишнего в письме писать ей не стал, он не собирался её обнадёживать или предлагать свои услуги. Правильно Агнес сказала: подождите день-другой — не спешите. Осмотритесь, прислушайтесь, поглядите, что будет дальше. Всё-таки умная она выросла. Последнее письмо он писал своей сердечной подруге в Вильбург. Хотел он узнать у Амалии Цельвиг, что творится при дворе и в самом Вильбурге, как ведёт себя принц и что болтают придворные. Писал он едва не до вечера, все пальцы от чернил грязны. Потом, отправив мальчишку посыльного на почту, просил себе ужин.

Баронесса приехала и была удручена. Она сначала положила на стол упаковку ткани, а затем поверх кинула перчатки, за ними и шляпку. И села на самом краю стола напротив мужа, надув губы, чтобы он видел, как тяжко ей жить.

— Ну и…? В чем же новая ваша досада? — поинтересовался у неё супруг; он уже заканчивал ужин, и трактирные лакеи убирали со стола посуду. — Кажется, вы купили себе что-то?

— Едва хватило мне, — тут же с упрёком высказала она ему. — Сестрица ваша и племянница, так купили себе шёлка, и голубого, и гранатового, а ещё батиста тончайшего, а мне лишь хватило на один отрез. Сие ещё больше обидно, что в лавке и другие дамы местные были, и они тоже себе немало покупали, а я одна была как нищая.

— Да неужели это повод страдать? — мягко усмехается супруг.

— Сестрица ваша, так покупала всё, на что глаз положит, и то, и другое, и третье, она вообще деньгам счёта не ведает… — и снова баронесса словно упрекает мужа.

— Сестрица моя сначала родила графа, потом родила двух дочерей герцогу, теперь она — сердечная подруга личного казначея Его Высокопреосвященства, — объясняет ей супруг, — а вы всего-навсего жена барона. Что же вы удивляетесь?

— Откуда же у неё столько денег⁈ — почти возмущается Элеонора Августа.

— Так её сердечный друг ей присылает шкатулки с золотом, — отвечает Волков, — что же ей серебра-то жалеть…

— И большие те шкатулки? — пытается представить ящички с золотом Элеонора Августа.

— Приличные.

— Ах, Господи, как же это прекрасно — получать шкатулки с золотом, — мечтает баронесса и подсаживается к супругу поближе; тут же лакей приносит ей красивый фужер и наливает в него вина. Она берёт бокал и прежде, чем сделать глоток, рассматривает его и решает: — Нам тоже нужны такие, на столе на скатертях будут хорошо смотреться, — и, отпив вина, она снова возвращается к своей обиде: — А племянница ваша что? Откуда у неё деньги? Она покупала чуть меньше, чем графиня.

— Она берёт деньги, чтобы передать чью-то просьбу архиепископу или за устройство у того аудиенции, — сочиняет Волков; даже он сам не очень хочет знать, откуда у «племянницы» деньги, чтобы вести столь привольную жизнь в страшно дорогом городе, — она в том, оказывается, очень ловка.

— Ловка! — восклицает баронесса с заметной обидой. — Видится мне, что жёны в фамилии вашей ловчее мужей будут.

«Лучше бы вам, моя дорогая гусыня, и не знать даже, насколько мои „родственницы“ ловки!», — думает её супруг, но вслух, конечно, ничего подобного не произносит.

То был спокойный и прохладный день, и зная, что уснуть легко ему в этот вечер не придётся, барон взял подсвечник, бумаги и чернила, остатки мясного пирога и вина неплохого, к этому несколько лёгкого чтения книг, чтобы в таком окружении дождаться прихода сна. Гюнтер растопил ему печь, так как ночи уже были холодны.

И в этом уюте барон просидел с книгами и бумагами до полуночи, читая что-то весёлое и время от времени откладывая книгу. Обдумывал цены на пушки и в очередной раз прикидывал, сколько и каких орудий ему понадобится на весь его замок. Все цифры записывал на бумагу. Тут же подсчитывал, во сколько ему обойдется мебель в новый дом. Он любил думать о своём замке, о его устройстве и убранстве. Это его даже успокаивало. В общем, эти ночные сидения были и приятны, и полезны, и хоть как-то отвлекали генерала от тяжких мыслей о грядущих днях.

* * *

А вот следующий день уже был не таков. Ещё утром к нему приехала «племянница» и, пока он вставал да мылся, села пить кофе с баронессой. Она тоже потихонечку пристращалась к этому напитку, да и «тётушка» её, Элеонора Августа, иной раз тоже пила, с сахаром. А когда он вышел к дамам, так Агнес, просив извинения, отвела его в сторону от супруги и сказала:

— Канцелярия Его Высокопреосвященства сегодня письма пишет, курфюрсту Ренбау и курфюрсту Ольбрехта