Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Где же она зелье возьмёт?

— Дядюшка! — дева теперь смотрит на него с укором. И потом начинает объяснять: — Любой купчишка к вам в Эшбахт привезёт склянку, через ваш Эшбахт их, бродяг, сотни проезжают. Привезет, да и положит её в укромном месте, а враг скажет девке, где та склянка есть. И девка ваша дворовая, что всю жизнь при вас, по приказу врага накапает вам в кофе или пиво пять капель — вот дело и сделано.

Как это всё генералу не нравится! Он в Эшбахте своём чувствовал себя среди офицеров и солдат — да и мужиков, которые, как он полагал, его любят, — в абсолютной безопасности, а тут вон как, любая дворовая девка, дух которой подчинил колдун-карлик, могла его убить. Да ещё и так мерзко. И тут он бросает пристальный взгляд на свою «племянницу»:

— И как же мне быть?

Агнес подошла к столу, оперлась на него и снова глядит куда-то в сторону, и говорит как будто не с «дядюшкой», а с кем-то невидимым:

— Холопа вашего лучше не прогонять, пусть так при вас и будет…

— Не прогонять? — Волков плохо её понимает. «Держать ядовитую змею на груди у себя?».

— Приглядывать за ним, — продолжает Агнес. — Про него мы уже всё знаем, а вот враг ещё кого среди ваших людей найдёт… Так поди потом выясни, кто это, от кого удара ждать.

В общем-то в её рассуждениях был смысл, но у него были и вопросы:

— И как же ты предлагаешь мне приглядывать за ним? Человека, что ли, к нему приставить?

— Уж про то я вам ничего не скажу, дядюшка, — отвечает дева. — Уж в этих делах вы лучше меня разбираетесь. Да и решение вам самому принимать; может, надумаете и погоните его, что ж, и это тоже будет решением дела. В общем… будет у меня время и, главное, силы, так я ещё раз его у вас заберу.

— Силы? — всё еще не понимает генерал «племянницу».

— Силы, дядюшка, — повторяет Агнес, — та ночка, что он у меня был, — думаете, легко она мне далась? Я её у шара провела, к утру глаза ломило так, как будто мне их пальцами выдирают, — и тут она прощается с ним: — Пора мне, поеду ко двору, звали меня, — Агнес делает быстрый книксен и уходит, оставив генерала в раздумье. А тот, оставшись один, кажется, подумал в первый раз о том, что такая помощница не помешала бы ему и в Малене. Да, там она бы могла помочь навести порядок.

«Впрочем… Нет, пусть будет тут, Ланн тоже очень важен».

Агнес уехала, и теперь он сидел, взбалтывал остатки вина в стакане и размышлял. По большому счёту, «племянница» была права. Удалив от дома мальчишку, Волков не решил бы главной задачи, он не устранил бы источник опасности. Вообще-то генерал давно уже понял, что самые простые решения — они самые верные. Но, к сожалению, во всяком правиле бывали и исключения.

И он, постучав бокалом о графин, позвал слугу:

— Гюнтер! — и так как тот не откликнулся, барон повысил голос: — Гюнтер!!!

— Да, господин, — наконец появляется слуга.

— Закрой дверь и подойди сюда, -командует Волков и показывает на стул рядом с собой. — Присядь.

Когда же верный человек генерала садится, тот берёт с подноса чистый стакан и наливает слуге вина.

— Ты следишь за ним?

Барон не называет имени, но слуга и так всё сразу понимает. Он берёт стакан:

— Благодарю вас, господин, — делает глоток из него и лишь после этого отвечает: — По мере сил, господин.

— И как он в последнее время?

— Ну, в дороге мы все уставали, и он спал крепко, кажется, ночью не просыпался, и уж точно во сне не кричал, — рассказывает Гюнтер, — но здесь он стал спать плохо, а одну ночь так вы его сами куда-то забирали… И он пришёл страшно усталый и удручённый, я его таким давно не видел.

— Это я знаю, — говорит своему человеку генерал. — Ты скажи, что с ним происходит здесь, в гостинице.

— У него тут дурной сон, господин, — Гюнтер снова выпивает вина. — Но, может быть, это оттого, что за нашею стеной печь, в нашей каморе жарко по ночам, печь-то топится. Я тоже там плохо сплю, тем более что тюфяки у нас дурные, больно прибитые.

— Чёрт с ними, с тюфяками, — отмахивается Волков. — ты лучше скажи, он по ночам разговаривает?

— Бормочет что-то, — соглашается Гюнтер.

— Бормочет, — вздыхает генерал и задумывается. — А что именно, ты расслышать, разобрать не можешь?

— Лишь отчасти, господин, — отвечает слуга и вспоминает: — В последний раз, нынче ночью, он просил, чтобы его оставили в покое, так и говорил кому-то: не донимай меня, не донимай, мол, от тебя воняет… Что задыхался от него он.

— Воняет, — повторил Волков. — А от кого воняет или чем, ты не расслышал?

Слуга лишь качает головой в ответ: нет.

Вот и что тут было делать генералу: выгнать мальчишку и ждать, пока проклятый колдун ещё кого-то из дворни найдёт себе в помощь? И тогда он произносит:

— Тебе придётся… пока… продолжать за ним следить.

— То есть выгонять вы его не думаете? — уточняет Гюнтер, и в его тоне барон улавливает разочарование.

— Тяжко за ним следить? — догадывается барон. И тут же решает, как ему кажется, это затруднение: — Я увеличу тебе жалование на два талера в месяц.

— За прибавку спасибо, господин, — отвечает слуга. — Но дело не в тяжести, не в трудностях…

— Так в чём же? — спрашивает Волков, но ответ он, кажется, и сам знает.

Гюнтер вздыхает и ставит стакан на стол:

— Уж о том я вам говорил раньше. Дело это тёмное, господин, нехорошее, мальчишку он как будто ест, как будто пережёвывает, и каждую ночь, как мне сдаётся, колдун заглатывает его всё больше и больше, — он замолчал после этих слов, и господин тоже ничего не говорил, и тогда верный человек спросил у генерала: — Это всё они, господин? Ну, те, чей замок вы тогда в горах подпалили?

— Скорее всего, —