Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— А когда же ОН меня донимать бросит? — едва не со всхлипом вопрошает молодой слуга. — Право слово, господин, я ведь вечеров теперь боюсь, спать ложиться иду как на казнь какую, как подумаю, что ОН снова за мною придёт, так хоть не раздевайся и в кровать не ложись.

— Не бойся, ложись, ложись, рядом с тобой Гюнтер будет, он приглядит, если что. Я ему велел, он теперь тебе не хуже няньки будет. Если надобность случится, то и разбудит. Ты, главное, от меня ничего не таи, приходи и всё как есть рассказывай, это очень важно, и для тебя, и для меня. Уяснил?

— Уяснить-то уяснил, — почти хнычет Петер и не отстаёт от барона с главным для себя вопросом: — Господин, скажите мне, а когда же это всё кончится?

Ну и что тут ему Волков мог ответить?

— Ты прозвище моё слыхал, наверное? — в свою очередь интересуется он у паренька.

— Много у вас прозвищ, — кисло произносит мальчишка, ему, видно, сейчас не до славных прозвищ своего знаменитого господина. — Хранитель веры, что ли?

— Ну, и это тоже, но самое главное прозвище помнишь?

— Инквизитор? — скорее спрашивает Петер, чем отвечает.

— Именно! — подтверждает Волков с явным огнём душевным. — И я уже парочку ведьм да колдунов спалил, и все эти твои сны прекратятся, когда я ту воняющую котом тварь сыщу и спалю его, а ещё спалю ту тварь, что ему при том помогала, — и дальше он повелевает холодно, как и положено господину: — Останешься при мне, блюди себя в чистоте телесной и духовной, молись, ходи к причастию, а твоих домогателей я найду и покараю. Всё, ступай, делай свою работу.

* * *

Графиня фон Мален в доме Корнелиуса Цумеринга вела себя как хозяйка; едва мажордом объявил уже собравшимся гостям, что явился барон фон Рабенбург с супругой, она, шурша юбками, быстро пошла к ним навстречу, румяная и красивая. Сначала Брунхильда присела в книксене и поцеловала руку Волкову, сделала это показательно, все гости должны были видеть, как она почитает первого и пока единственного мужчину в их фамилии. Чтобы все понимали, кто является ей и её сыну графу фон Малену защитником. Волков поцеловал её в лоб, потом графиня уже совсем по-родственному расцеловалась с баронессой.

— Ах, какое у вас прекрасное платье! — чуть расстроенно воскликнула Элеонора Августа, увидав шикарное платье графини с весьма смелым декольте. Сама же она, по настоянию мужа, была в том самом платье, в котором покорила прием у герцогини в Вильбурге. Платье было великолепным, но очень уж целомудренным, как и чепец баронессы. И замысловатые причёски других дам, по легким нравам Ланна пренебрёгших головными уборами, её очень огорчали.

— Вот вечно так, — тихо шипела Элеонора Августа супругу, — послушалась вас, все пришли как на праздник с танцами, а я как к причастию вырядилась.

Дальше барон уже здоровался с самим хозяином дома, и их приветствия не выглядели формальными, Корнелиус вёл себя с Волковым с дружеской теплотой, почти по-приятельски. Они обнялись. Казначей Его Высокопреосвященства тоже желал показать собравшимся гостям, что со знаменитым генералом он хорошо знаком и даже близок. После этого Корнелиус Цумеринг стал представлять чете Рабенбургов всех собравшихся гостей. И кое-кого генерал уже знал. Например, Фердинанда Лейвениха, советника архиепископа, человека, приглядывавшего от лица Его Высокопреосвященства за сбором налогов во Фринланде. Как и штатгальтера Его Императорского Величества господина Ульрика. Все остальные господа были им под стать, случайных людей на таких ужинах не бывает. И генерал обрадовался, когда среди важных персон увидал свою племянницу. Она стояла с видным священником.

— Эту дщерь прекрасную вы и сами знаете, — произнёс Цумеринг, останавливаясь подле них, — а это наш большой учёный, богослов и близкий друг Его Высокопреосвященства епископ отец Бернард.

— Рады с вами познакомиться, — и хоть на подобных, светских мероприятиях этого можно было и не делать, Волков и его супруга просили у отца Бернарда длань и целовали перстень.

Волков хотел подчеркнуть свою набожность, как раз и строгое платье жены тут пришлось ко времени, он всё-таки Рыцарь Божий, Хранитель веры и Меч Господень, и почитание отцов церкви для него обязательно. После племянницу он, почти по-отечески, поцеловал в щёку. Агнес, кстати, была в платье весьма простом и закрытом. И почти без украшений, хотя и с непокрытой головой, что, впрочем, для незамужней девы не возбранялось. В общем, что и говорить, дева была умна, и даже тут преподносила себя очень правильно.

Генерала пригласили не зря, он это понял ещё по делегации, что к нему приходила. Теперь же он был вынужден рассказывать про событие, о котором почти ничего не знал, тем не менее собравшиеся с большим удовольствием слушали про жениха, прекрасного юношу графа Сигизмунда, и про добродетельную невесту принцессу Оливию, которых он знал лично. Снова одна из дам спросила у него про замок Тельвисов и про то, как колдуны держали маркграфиню в плену. И ему снова пришлось всё рассказывать, хотя, признаться, слушали его все внимательно, и тут один из гостей всё-таки задал ему вопрос, которого он хотел бы избежать:

— Господин барон, неужто Вильбург простит подобное злодеяние?

— Да, — поддержала его одна уже не юная дама. — Барон, скажите, война будет?

«Господи, да откуда же мне знать⁈».

Волков понимал, что это первейший из вопросов, который мучает всех здесь собравшихся, но ведь он и сам был им мучим.

— Господа, право дело, даже и сам не знаю, но уверен, что сие злодеяние приведёт моего глубокочтимого сеньора в бешенство, — отвечал он. — Другое дело, что казна у Его Высочества будет сильно ограничивать его ярость, — все понимающе кивали, а он продолжил: — Да пока даже и не ясно, кто за тем злодеянием стоит. За кого и с кем придётся воевать — непонятно. А увидим ли мы лицо врага без маски — неизвестно, так что говорить о войне считаю пока преждевременным.

— Ну а если всё-таки дойдёт до железа, вы поведёте полки Ребенрее? — не отставали от него гости.

— Господа, уверяю вас, что, кроме меня, у моего сеньора есть и другие отличные полководцы, — скромничал Волков. — Так что выбор командующего будет зависеть от воли Его Высочества.

Тут господа, после пары бокалов вина, стали делиться своими