Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
— Велел ему ваши вещи из сундуков достать, проветрить, а сундуки как следует вычистить, — отвечает Гюнтер.
— Позови его, — произносит генерал. И когда слуга встаёт и поворачивается, чтобы уйти, барон напоминает ему: — Ты вино-то допей, дорогое оно.
Глава 3
Молодой слуга был бледен, это сразу бросилось барону в глаза, мальчишка вошёл, поклонился и остался возле двери ожидая, что ему скажут.
— Подойди сюда, — просит его тот и указывает на стул перед собой, который только что занимал слуга старший. — Сядь.
Петер делает так, как его просят, он ещё и волнуется при этом. Глядит на Волкова, не отрывая глаз.
— Ты помнишь, что с тобой было, когда ты поехал со мной? — первым делом интересуется у него барон.
— Нет, господин, — мальчишка отвечает не сразу, сначала он пытается вспомнить, — помню только, как меня заставили пить сусло какое-то. А потом уже проснулся возле вашей кареты.
Волков кивает головой: хорошо. И продолжает:
— Как ты спишь сейчас? Как спал нынешней ночью?
Тут Петер вздыхает, смотрит в пол куда-то и говорит негромко:
— Плохо спал; человек, маленький человек искал меня… Сон был плохой с ним.
— Что за сон? Расскажи.
— Да просто тёмный сон… Страшный… Но до этого случая такого страшного сна у меня ещё не было.
— Вот и расскажи, что там было страшного, — настаивает барон, — всё, что вспомнишь, всё рассказывай.
— Ну… Город какой-то, улицы, только фонарей нет нигде, тьма.
— То не Мален был?
— Не знаю, нет… Не Мален, грязный какой-то город. И я иду по улице, а на той улице дома все… у всех заперты ставни, а на улице бочки ломаные, тележки, мусор в кучах, а света нет совсем… И ни к чему прикасаться не хочется, всё какое-то липкое, или жирное, а я иду и иду, и остановиться мне нельзя, так как ОН идёт за мной и зовёт меня всё время: Петер, Петер… Дружок… Отзовись… Не прячься от меня, я ничего тебе плохого не желаю… А у самого голос, как у ребёнка малого… И капризного… Такого, что злится, когда что не по его выходит… А я-то знаю, что он желает, и иду от него, а куда — не вижу, руки вытягиваю… чтобы не налететь на что в темноте, и почему-то мне кажется, что налечу на прут глазом, боюсь за глаза, так и иду с вытянутыми руками… А вокруг, говорю же, грязь везде, всё липкое, всё как… сажа, что ли, жирная такая… А ещё бывает скользкое и холодное, как будто наплевал, нахаркал кровью чахоточный какой… А этот… — и вот тут уже генерал осознал, как страшно бывает этому мальчишке по ночам, — он всё за мной идёт: Петер, дружок, не уходи. Отзовись, Петер… И он уже близко, я слышу, как у него звонит бубенчик…
— Какой ещё бубенчик?
— Не знаю, просто слышу, как звонит, я по этому звону догадываюсь, как ОН близко, — отвечает слуга.
— Ладно, а дальше что?
— Везде скользко, я же говорю, всё вокруг осклизлое, даже мостовая, а он меня настигает, и тогда я прячусь под телегой, ну, когда понимаю, что мне от него не убежать… Вот, а он так и тащится за мной: Петер, мальчик мой, отзовись, тебе сразу станет легче, тебе хорошо станет, и звякает бубенцом на каждом шагу, а звякает всё ближе и ближе: шаг — звон, шаг — звон… И ЕГО голос детский всё ближе и ближе: Петер, Петер… Я тебе не враг, я тебе друг… Отзовись, иначе пропадёшь тут, сгинешь в гное этом. А я уже сижу просто под телегой в темноте, боюсь к чему-то прикоснуться, грязь… А ОН… ОН проходит мимо неё, и я уже начинаю думать, что минует меня враг, но тут от него так вонью пыхает, что я вздохнуть не могу… Такая она ужасная… И едкая… Нет сил её вдохнуть… И вот-вот от того нечистого воздуха кашлять начну или наблюю… и тогда он меня и найдёт, и от ужаса или от воздуха дурного у меня сердце начинает гулко в груди стукать, я думаю, что он его услышит, и уже не могу сдержаться и начинаю кашлять… Тут меня мастер Гюнтер и разбудил… Хорошо, что разбудил, не разбуди… так и не знаю, чем бы тот сон окончился.
Волков помолчал сначала, а потом и интересуется:
— А что за вонь с тем врагом была, чем он вонял?
— Кошками, — сразу отвечает Петер. — Да так вонял, что дышать мочи не было. От вони той аж горло скребло.
«Ну конечно, кошками».
И пока барон думает о запахе кошачьем, молодой слуга вдруг и вспоминает:
— Ещё там было одно… Одно странное…
— И что же то было?
— Я как будто слышал за ЕГО голосом голос женский. Как бы дальше, за ним, еле слышный… рассказывает Петер.
— Женский? И что говорила женщина?
— То разобрать было невозможно, слов я не понял, но мне кажется, она ЕМУ давала наставления, подсказывала, что ли, а ещё… Кажется, бранила ЕГО, бранила при том зло.
«Что же делать с ним, что же делать?».
Барон смотрит на бледного и, кажется, уже похудевшего своего слугу, и не знает, как поступить. Но Петер вдруг сам заводит с ним важный разговор:
— Господин… Может, мне уйти с должности? Может, тогда это всё прекратится?
«У тебя, может, всё и прекратится».
— Ведь раньше, — продолжает мальчишка, — пока я не поступил к вам на службу, со мной такого не было…
И снова генерал мысленно возвращается к недавнему разговору с «племянницей». И теперь-то он начинает понимать: раз мальчишку колдовская погань так крепко и умело выкручивает, то какую-нибудь девку из его дворни, так они и вовсе в бараний рог свернут.
«Нет, — барону это абсолютно ясно — нельзя его отпускать, держать подле себя непременно — и осторожно, как держат ядовитую змею».
— Пока я тебя от себя