Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Осенью пятого года, когда ждали вестей из-под Аустерлица, барон три дня не гневался и не спорил с газетами, сидел у себя и глядел в стену. Потом, над списками убитых, сердце у него сбилось и заскакало вразнобой, и Гришка поднял меня к нему за полночь.

Зимой шестого года, пока Готье прятался у меня в больнице, барон ничего о том не знал, сидел дома в халате, и сердце заходилось у него трижды, всё ночью. Когда же правда вышла наружу, он поднял сорок отставных стариков искать Готье по всему Петербургу, а я усадил его командовать ими из кресла.

Три дня злой дороги барону были нипочём, а час молчания под Торжком сделал его серым, и то же самое, как он мне признался, творили с ним ночи в Спасском, где он сидел смирно и не смел перечить старухам.

В моё время француз Кумель описал такое мерцание и назвал его вагусным, по блуждающему нерву. Нерв этот в покое придерживает сердце, и у иных людей именно в покое, ночью или после сытного ужина, ритм от него и сбивается. Стоит же человеку разгорячиться и кинуться в дело, как верх берёт другая половина нервов, та, что гонит в бой, и сердце выстраивается, как рота на плацу.

Тоска у барона была тихая. Он замирал в кресле и уставлялся в одну точку, а ночью лежал и слушал часы. Хуже для его сердца и придумать было нельзя, а сердцем, выходит, правили нервы, и нервы, слава богу, были по моей части.

Только и злость давалась барону недаром. Напор крови у него высокий, грудная жаба при нём, а врачи моего времени посчитали, что в первые два часа после сильной вспышки гнева удар у сердечников случается в разы чаще. Злиться ему, значит, можно недолго и только сидя, и чтобы вина при этом ни капли, а мне надо видеть его лицо. Посинели губы или сдавило грудь, и спору конец. Наперстянка же, которой я держал его с той первой ночи, урежает сердце заодно с блуждающим нервом, и меру её при такой повадке надо было в Петербурге пересмотреть.

Волноваться я запрещал ему два года кряду, а волнение, выходило, волнению рознь. Там, в своём времени, я повесил бы на него на сутки прибор, который пишет каждый удар сердца. Здесь же я прописывал ему брань!

Выходило, что везти барона в Спасское надо злым, и разозлить его предстояло мне самому.

* * *

Барона я застал в отцовском кабинете, куда мать отвела его отдохнуть с дороги. Шляпа лежала на колене, а глаза он уставил в стену, как в ту осень, когда ждал вестей из-под Аустерлица. Сапоги он скинул, и щиколотки его я оглядел ещё от двери, отёка на них не было. На каждой станции барон вылезал бранить смотрителей и ноги, выходит, разминал исправнее Готье.

Капли я ещё на лестнице переложил из саквояжа в карман сюртука. Отцовские кресла с высокой спинкой держали его со всех сторон, упасть ему тут было некуда, и, прикрыв за собой дверь, я встал у стола, откуда видел его лицо целиком.

— Евпраксия Ильинична на прошлой неделе при мне про вас сказала, — начал я. — Я запомнил слово в слово.

— Ну?

— «Он нас с Липой боится, а приезжает. Сколько лет боится и всякий раз приезжает».

Сперва барон смотрел на меня, моргая, потом кровь пошла от шеи кверху, по щекам, до самого лба, и шляпа слетела с колена мне под ноги.

— Боюсь⁈ — Он вцепился в подлокотники. — Это я-то боюсь⁈ Я под Очаковом зиму в траншеях высидел, я турецкие ядра считал, покуда она в Спасском чай пила! Две старухи! Да я их обеих…

Я не сводил глаз с его лица и про себя перебирал приметы. Губы розовые, рука лежит на подлокотнике тяжело и крепко, щека не дёргается, и голос гудит во всю грудь.

Я перехватил его запястье. Пульс шёл ровнее, провалов почти не осталось. Проба удалась.

На крик сбежался весь дом. Мать встала в дверях, крестясь, из-за её плеча выглядывала Марья Сергеевна, жена Павла, и обе, я видел, приняли этот крик за беду, как у Бутурлиных давно принимали за беду всякий крик барона.

Отец протиснулся мимо матери и оглядел красного барона и меня у стола.

— Кричишь, Пётр Кузьмич, — сказал он. — Стало быть, едешь.

— Еду! — Барон хлопнул ладонью по столу. — Закладывай, Алексей Петрович! Я им покажу, кто кого боится!

В коридоре отец придержал меня за локоть.

— Это ты его нарочно?

— С умыслом, батюшка.

Отец помолчал, не отпуская моего локтя и глядя на дверь кабинета, за которой барон уже требовал свои сапоги.

— Он и в полку таков был, — сказал отец наконец. — В деле весел, а на зимних квартирах хиреет.

— Сядете с ним в одну карету? Мне надо, чтобы он до самого Спасского не замолчал.

— Это я умею. — Пальцы отца простучали по стене своё «раз-два-три».

Обиды в этом стуке больше не было. Отец знал про барона то же, что узнал нынче я, только своими словами и с турецкой кампании.

Выехали мы в седьмом часу тремя каретами. Готье ехал в бутурлинской, задрав ноги на переднее сиденье, как я ему велел, а в отцовской я сел напротив отца с бароном, спиной к кучеру.

Чем занять барона в дороге, я придумал заранее. Любимая его история была про Очаков, и рассказывать её он любил при отце, который сам был под Очаковом, вытащил его тогда из какой-то передряги и помнил всё по-своему.

— А как вас из траншеи вынесли? — спросил я, когда за Калужской заставой потянулись мокрые ржаные поля. — Батюшка мне так и не рассказал.

— Не рассказал⁈ — Барон развернулся к отцу всем грузным телом. — Алексей Петрович! Три версты он меня на плаще волок, по снегу, горячечного, а сыну ни слова!

— Полторы, — поправил отец, глядя в окно.

— Три!

— Полторы. Ты в горячке был, ты считать не мог.

— Я считал!

Спорили они до первой деревни, и я не вмешивался. Барон гремел, налившись краской до ушей, отец отвечал коротко и сухо, ровно настолько, чтобы подбросить в огонь новое полено, а мне оставалось следить за губами Петра Кузьмича, розовыми и живыми, и за часами, потому что долго разжигать барона я не собирался.

— А до лазарета тебя на телеге везли, на соломе, — прибавил отец. — Ты на всякой кочке кричал