Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Что⁈ — буквально вскричала тут супруга. — Да как же так? Отчего же вы не согласились сразу⁈

— Говорю же, не заслужил ещё, пусть побудет на войне какой, да посмотрит, как там всё, тогда и поедем к архиепископу, он сказал, что его слово в силе.

— Да что же вы за отец такой бессердечный, или вы своим сыновьям счастья не желаете? — баронесса во гневе отпихнула от себя тарелку.

— Ах, бросьте вы, мне шпоры не за фамилию дали, мне моё рыцарство тяжко далось, а ему только за то, что он сын мой, уже предлагают. А вам… вам то всё нужно, чтобы перед знакомыми дамами да родственничками бахвалиться тем, что шпоры вашему первенцу курфюрст Ланна повязал. Вот и радеете вы для хвастовства праздного…

— А может, и для хвастовства, — зло повторила за супругом Элеонора Августа, — что же мне, не гордиться тем, что мой сын, не имея восьми лет отроду, рыцарским достоинством награждён, словно граф какой? Разве не я его родила?

Волков раздосадованно смотрит на неё, но ничего на то возразить не может. Ведь и вправду, взбалмошная и глупая его супруга одного за другим, как на заказ, рожала ему сильных, бойких и здоровых мальчиков. И, говоря по чести, имела право кичиться их успехами. И тогда он под победными взглядами жены, выражавшими её полный триумф над супругом, выпив кофе, наконец решил, что ей сказать:

— Вместо того чтобы гневить Господа пререканиями с мужем, вы бы, баронесса, лучше написали письмо архиепископу.

— Письмо? — такая мысль вроде и понравилась Элеоноре Августе, но и немного напугала её одновременно. И она решила узнать: — О чём же мне ему писать?

— Как мужу перечить, так у вас слова находятся тут же, — посмеивается Волков.

— Так скажите, что написать ему, — баронессе придумка мужа явно пришлась по душе. Писать курфюрсту — это тешило её самолюбие.

— Пишите, что благодарите его за подарок и что ещё больше благодарите его за обещание даровать вашему первенцу рыцарское достоинство; напишите, что будете ежедневно молиться Господу за его здравие, ну и… придумайте ещё что-нибудь…

Женщине так понравилась затея, что она уже стала звать служанку, чтобы та несла ей в столовую писчие принадлежности. Но едва горничная скрылась, как появился Биккель и сказал:

— Господин генерал, к вам господин, к которому мы на ужин недавно ездили. Я его не пропустил к вам на этаж. Цумеринг это, он спрашивает, соблаговолите ли принять его?

— Ты хоть вежливо его остановил? — насторожился Волков.

— Вежливо, господин генерал, вежливее даже и не умею, — заверил его грубоватый обычно оруженосец.

— Проси его.

Недлинный парчовый плащ, так богато подбитый соболями, что больше напоминал шубу, нескромно расшитый золотом алый колет, черная шляпа с небольшими полями, также пошитая золотом. В столовую вошёл принц, да и только.

«Скромность — украшение не для него».

Супруги Рабенбург и личный казначей Его Высокопреосвященства раскланялись. Корнелиус Цумеринг не отдал шляпу Гюнтеру, а лишь снял её, не стал он снимать и свой роскошный плащ. И он пояснил своё поведение:

— Я всего на мгновение. Нанёс визит вежливости, пусть и нежданный. Заехал вас поздравить, господин барон, и вас, госпожа баронесса…

«И чего Брунхильда от него нос воротит? Прекрасный муж, не стар, не болен, зубы все при нём, богат баснословно, а то, что плешив, так что это за вздор⁈ Разве плеши — то лишаи или чесотка? Разве могут они повредить достойному мужу?».

— С чем же это? — вперёд мужа заговорила Элеонора Августа.

— Ну как же, — Цумеринг развёл руками и изобразил удивление, — в городе все только о том и говорят, что Его Высокопреосвященство одарил вас новым поместьем.

— Так это же случилось под утро! — удивился генерал. — Неужели весь город уже говорит о том?

— Всё, что случается во дворце курфюрста, для города первейшие новости, — пояснил казначей архиепископа. — Хоть ночью они случились, хоть на рассвете, нынче о том уже судачат даже в самых похабных кабаках.

— Вот как… Хорошо, что вы заехали, Корнелиус, и напомнили нам о том, — произнёс Волков, а потом и вспомнил: — Баронесса как раз о вас говорила, любезный друг, она хотела писать письмо, но потом решила, что надобно сердечно поблагодарить вас лично.

Он это говорил, а супруга его стала смотреть на него с недоумением: чего? Писать? Что писать?

— Ах, ну что вы, какая безделица, в самом деле; я надеюсь, те серёжки пришлись вам по вкусу, баронесса? — Корнелиус улыбнулся и поклонился госпоже Шмитцена и Эшбахта.

— Ах, да-да… Господи, как же хороши эти серёжки, мне супруг ничего такого никогда не дарил! — радостно выпалила она. — Сердечно, сердечно вам благодарна, любезный Корнелиус.

«Ну, моя гусыня иной раз найдёт, что сказать умного, особенно какому-нибудь расстриге, как Корнелиус».

— Это так приятно, что такая вещица пришлась по душе такой важной особе; надеюсь, серёжки послужат ступенькой к нашему сближению, добрые господа.

«Сближению? — вот тут генерал удивился и насторожился. — Какому ещё сближению?».

Он внимательно глядит на гостя, а потом произносит:

— Господин Цумеринг… Не желаете ли вина? Или, может, кофе?

— Кофе? — тут казначей Его Высокопреосвященства смеётся. — Вы научились кофепитию, видно, у сарацинов, в каких-то войнах; я, боюсь, не так силён духом, и не до вина мне сейчас, я… — тут он снова кланяется Элеоноре Августе, — госпожа баронесса, хотел бы похитить вашего супруга для разговора, истинно на пару минут, никак не больше, приношу вам свои глубочайшие извинения за то.

— Ах, да что же, похищайте, вы же, мужчины, всё про тайны говорить любите, — госпожа Эшбахта и Шмитцена согласилась покинуть столовую, да и как можно было отказать такому учтивому человеку, который дарит настолько замечательные подарки.

А едва она ушла, как Цумеринг и заговорил:

— Хочу вернуться к тому делу, с чего мы начинали.

«С чего начинали?». Волков думал, что казначей опять заведёт речь про векселя дома Ребенрее и военные закупки, но беседа пошла о других вещах:

— Я и мои друзья обдумали всё как следует и хотим увеличить свою долю в учреждаемый банк, мы даже решили, что увеличим вклад… до сорока тысяч.

«Уже сорок? Либо он узнал что-то… либо у него и его