Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Глава 11

Нет, баронессу было не провести, он, когда приехал, мыться не стал, устал, поэтому лёг, только умывшись, и жена сразу почувствовала чуждый запах.

— Отчего это от вас так пахнет? — она, обнюхав супруга, стала его тормошить. — Благоухаете вы цветами.

— Откуда мне знать, что вам там мерещится, — бурчит генерал, но понимает, что принёс с собой запах Брунхильды, — я до утра был во дворце.

«Вот вам и „глаза ваши хочу видеть“! Лучше бы сзади её имел!».

— Да как же мне мерещится⁈ — баронесса снова склоняется к нему и нюхает его шею. — Ну вот же, цветы! От вас ими разит!

— Не знаю, чем там от меня разит, — лениво отвечает генерал. — Может, то Агнес запах.

— Да не было на ней такого запаха! — уверена Элеонора Августа. — Она и мне запретила душиться, дескать, у курфюрста…

— Да помню я, — перебивает жену Волков. — Но я был всю ночь у архиепископа, дело было важное очень… Не верите, так вон на комоде бумаги лежат, почитайте.

Всё-таки любопытство у госпожи Эшбахта преобладало над подозрительностью и ревностью. Она тут же встаёт и идёт к комоду. Берёт с него дарственную на поместье, что лежит сверху остальных бумаг, и начинает читать. И лицо её вытягивается от удивления, женщина уже позабыла про запахи, что исходят от мужа, и кидается к нему:

— Значит, архиепископ даровал вам поместье?

— Для того и звал. И сидел я при нём едва не до колоколов к утрене. А вы мне всё придумываете запахи.

На то баронесса ничего ему не сказала. Она отложила дарственную.

— Так где будет наше новое поместье?

— Как раз напротив нашего замка. Архиепископ знал, что даровать, — отвечает ей супруг. И добавляет: — Теперь вы не только госпожа Эшбахта. Теперь вы госпожа Шмитцена и Эшбахта, баронесса фон Рабенбург.

Кажется, это производит на женщину впечатление. И тут же она задаёт барону вопрос, который самому ему должен был прийти в голову в первую очередь:

— А что же скажет на то ваш сеньор?

— Что скажет? — тут барон окончательно проснулся. Вообще-то вопрос был не так уж и прост, ежели вспомнить отношения двух курфюрстов. Волков сел на кровати и ничего не придумал для ответа супруге, поэтому звал слуг:

— Гюнтер, Петер! — и когда те появились, повелел: — Мыться, одеваться, завтракать.

Супруга же была возбуждена этой новостью, и пока барон приводил себя в порядок после бессонной ночи и короткого сна, она истязала его вопросами:

— А сколько даёт то поместье?

— Пять тысяч, — отвечает он, умывая лицо.

— Немного же, а мужики что?

— Девяносто хозяйств, все свободные, все на аренде.

И это было госпоже не по душе, она поджимает губы:

— А земля, там хоть есть что пахать?

— Мало, пастбищ больше, — потом они прошли в столовую, где уже пахло кофе, тут были жаренные на сале яйца с рубленой кровяной колбасой, пироги с ливером и сладкие со смородиной, пиво, совсем немножко, сливки свежайшие и небольшая плошка с колотым сахаром. Баронесса принялась за яичницу, но разговор про новое поместье не прекращала:

— Получается, что поместье-то худое нам даровали, мол, на тебе, Боже, что нам негоже. То есть имя у него лишь одно.

— Поместье сие — камень неогранённый, с Эшбахтом оно, конечно, не поравняется, но коли к нему руки приложить, толк от него большой будет, — отвечал генерал. Ему были даже немного обидны слова супруги. Или её близорукость. — Эшбахт наш тоже был дырой, заросшей барбарисом и шиповником.

Тогда она спорить с ним не стала, а сначала велела налить себе пива, потом отпила немного и вдруг говорит:

— Так, может, нам в таком случае Хайнца из монастыря забрать? — тут генерал перестал есть и вопрошающе смотрит на супругу: и что же вас привело к такой замечательной мысли, госпожа моя?

И тогда жена поясняет:

— Карлу Георгу отойдёт Эшбахт и титул Рабенбург, а Генрих Альберт пусть наследует Шмитцен. То, мне кажется, будет честным.

— У вас и третий сын, вообще-то, имеется, — напомнил баронессе супруг.

— Ну, и ему что-нибудь придумаем, — отвечает Элеонора Августа.

— А четвёртый у вас родится? — предполагает её муж. На это женщина пожимает плечами:

— Вот родится, и думать будем.

— Нет, не будем, — отрезает генерал. — Удел… землю… делить не позволю. Посему Карлу Георгу отойдёт и Шмитцен, и Эшбахт, и титул с замком, и пойдёт барон по стезе военной, а Хайнц останется в монастыре. Третий же ваш сын, баронесса, четвёртый и пятый, и сколько бы их ни было, все, в зависимости от ума, пойдут либо в ремесло воинское, либо в учение к монахам. На том и покончим.

Баронесса насупилась, но ничего мужу не сказала, кроме сожалений материнских:

— Боюсь, трудно Хайнцу в монастыре одному.

— Он там не один, а с кузеном и со слугой, а к Рождеству их по домам распускают от сочельника до крещения. Так что скоро вы его снова увидите. И в монастыре ему всяко будет легче, чем Карлу Георгу со мной, ведь отныне барон будет при мне всегда.

И тут накатила на баронессу тоска материнская, стало ей жалко всех своих сыновей, а старшего особенно, и она всхлипнула:

— И что же, и на войну он с вами поедет?

— Первым делом; на коня сел, мечом опоясался, всё — считай, уже пора учиться, — заверил её супруг. — Война — ремесло тяжкое, лучше привыкать к нему сызмальства, — и прежде чем жена начала плакать, он говорит ей, чтобы успокоить: — Архиепископ предложил шпоры ему повязать.

— Ах! — всплеснула руками мать. — Господи, уже? — и не было понятно Волкову, это от радости или от страха. — Он сам то предложил?

— Сам, — отвечает генерал, он как раз покончил с яйцами и колбасой, отодвинул кружку с пивом и просил себе кофе.

— И что же вы? — это было произнесено ею с неподдельным интересом. Кажется, сей вопрос волновал баронессу даже больше, чем новость про подаренный надел.

— Я благодарил Его Высокопреосвященство и сказал,