Тайное остриё рапиры 3 - Александр Васильевич Чернобровкин
27
В середине сентября до нас добралось известие, что пятого числа королева родила наследника, которому дали имя Луи-Дьёдонне (Богоданный). Дурные привычки в нем начали развивать с рождения: когда подрастет, назовет себя королем-солнцем и заявит, что государство — это он. Все это будет нескоро, а пока подданные французского короля вздохнули облегченно. У них теперь есть, так сказать, стопроцентный дофин, что резко снижало шанс смуты после смерти Людовика Тринадцатого. Гастон, герцог Орлеанский, теперь стал запасным. Уверен, что это не снизит у него тягу к заговорам.
В начале октября мы перехватили гонцов с письмами коменданту Брайзаха и узнали, что готовится очередная деблокада крепости. Герцог Карл Лотарингский должен будет ударить с запада, освободить подходы к мосту и переправить в город подкрепления и провиант, а имперцы — с востока. Узнав об этом, Бернгард фон Саксен-Веймар тут же выздоровел, переправил часть своей армии на левый берег Рейна. Пятнадцатого октября он разбил лотарингцев, а девятнадцатого с наскока захватил город Мюльхаузен.
В этот день осаждавшая армия, включая мою бригаду, отбивала атаку генерала Иоганна фон Гётцена, объединившегося с генералом Гийомом де Ламбуа. Враги подошли в полдень. С утра был дождь, а к тому времени вышло солнце, немного потеплело. На земляных укреплениях грязь липла к обуви. Пройдешь метров сто — и ногу трудно поднять. На сапогах как бы лапти из бурой почвы. Нам это в плюс, потому что сидим в обороне. Пусть враги месят грязь, наступая.
Имперцы постреляли в нас с полчаса из двух десятков фальконетов калибром шесть-восемь фунтов. Им отвечала наша осадная артиллерия, часть которой развернули в обратную сторону. Грохота было много, результатов мало. Наши артиллеристы попадали чаще, потому что били по неподвижным целям на открытой местности, а враг начинял ядрами земляные валы, за которыми пряталась пехота. Иоганн фон Гётцен понял это и погнал свою пехоту в атаку. Конница под командованием Гийома де Ламбуа, составлявшая примерно треть объединенной четырнадцатитысячной армии, осталась в резерве. Не их это дело — пешком воевать. Прикроют от атак с тыла, ежели такие вдруг случатся.
Имперцы наступали терциями. Новые веяния залетали, конечно, к ним, но перенимать не спешили. Исходили из того, что шведы после смерти своего боевитого короля проигрывали не реже, чем их противники, несмотря на переход на построение «линия» и использование легкой полковой артиллерии. Мол, побеждал Густав Адольф, а не изменения в тактике. Не учитывали, что к новым веяниям нужны новые полководцы, умеющие грамотно использовать их.
Наша осадная артиллерия успела пальнуть несколько раз по наступавшим имперцам и даже кого-то убить. По терциям трудно промазать, хотя у некоторых получалось. Картечь не используют, потому что на дальней дистанции она бесполезна, а на ближней своим достанется. То ли дело легкие пушки моей бригады. В каждой батарее они стреляли по очереди, из-за чего казалось, что палят без остановки. Результат был впечатляющим. Маленькие кусочки металла в отличие от больших ядер не размётывали по несколько человек, разрывая их на части, а впивались в тела, убивая мягче, что ли. Одного картуза хватало на несколько человек, порой больше десяти. Батарея из восьми пушек запросто выносила всю переднюю шеренгу терции и прихватывала кое-кого из второй и даже третьей.
Кстати, картузы для картечи шьют из любой плотной ткани, чаще из дешевой холщовой или хлопчатобумажной, а вот для пороха лучше шелковая. Она не вытягивается, несъедобна для моли и не дает тлеющих остатков. Недостаток один — слишком дорогая, даже для Франции, которая стала главным производителем этой ткани в Европе.
Благодаря быстрой и меткой работе наших трехфунтовок, терции, шагавшие на полки моей бригады, сломались раньше, чем вступили в дело мушкетеры. Я помог им принять правильное решение, перестреляв с десяток командиров, скакавших на лошадях. Ствол винтовки клал на дощечку, приготовленную специально для меня на вершине земляной насыпи, но все равно вскоре и он, и цевье, и приклад, и мои пальцы были в грязи, как будто я сгребал комки мокрой земли и заталкивал в ствол вместо пороха и пуль.
Зато бригаде Анри де ла Тура, виконта Тюренна, досталось неслабо. Его поддерживали две пары, по одной на полк, осадных пушек калибром фунтов восемнадцать. Шума и черного дыма они производили много. При удачном попадании вызывали восторженные крики у зрителей. Только вот германцы — народ не трусливый и к потерям привыкший. Обычно ломаются, когда теряют процентов двадцать-тридцать, а менее десятой части не в счет. Они закидали фашинами — связками хвороста — ров и полезли на вал. Впереди пикинеры, которые своими длинными дрынами тыкали во всех, кто появлялся на вершине вала. За ними поднимались мушкетеры, стреляли, останавливаясь, а порой и на ходу. Перевалив через вал, вступали в рукопашную, используя палаш или, как ударное оружие, мушкет. Пехотинцы-соседи начали пятиться, несмотря на грозные приказы командиров.
— Вставить штыки! Идем на выручку! — приказал я подчиненным, стоявшим на левом фланге бригады, и с саблей наготове подал пример.
Наш удар оказался неожиданным и результативным. Против нас были в основном мушкетеры, для которых штык, вставленный в дуло, оказался неприятным сюрпризом. Мои подчиненные с безопасной дистанции прокалывали их, как коллекционер бабочек, быстро перебив прорвавшихся на соседские позиции. Заодно досталось кое-кому из своих, которых приняли за врагов, потому что одеты и те, и другие во что попало. То ли дело мои в одинаковых камзолах. Не перепутаешь. Выдавив имперцев за пределы рва, вернулись на свои позиции, к которым приближались отступившие было терции. Анри де ла Тур помахал мне рукой, поблагодарив.
Второй накат был слабее, что на нашу бригаду, что на соседнюю. Артиллерийские батареи успели выстрелить дважды, уложив сотни три наступавших — и те дали слабину. Какой-то конный офицер пытался остановить их, но я шлепнул его, попав в лоб над переносицей, под обрез шлема-мориона, надраенного так, что казался золотым. Если бы был из тяжеленного драгоценного металла, хозяин поворачивал бы голову медленно, и не только потому, что боялся потерять такую ценную вещь. Заодно завалил и старшего офицера терции, опять попёршей