Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей
Мишка благодарно улыбнулся:
— Спасибо, баб Лиз. С вами оно как-то… надёжнее.
Глава 11
Тридцать первого октября с самого утра отменили две последние пары, и всю студенческую массу КИППа согнали в актовый зал. Повод по нынешним меркам был значимый. По радио зачитали свежий Указ Президиума Верховного Совета СССР: за выдающиеся успехи в заготовках зерна, яиц, мяса и молока Краснодарский край был награждён орденом Ленина.
Сцену актового зала задрапировали кумачом. В центре, над президиумом, висел портрет Хрущёва, а чуть пониже — плакат с главным кубанским лозунгом последних лет: «Превратим Кубань в фабрику мяса и молока! Догоним и перегоним штат Айову!»
На трибуну вышел секретарь парткома института, доцент Приходько. Он кашлянул в кулак, поприветствовал нас и начал читать по бумажке:
— Товарищи студенты! Будущие инженеры, технологи и ударники пищевой индустрии! Сегодня великий день для нашей цветущей, орденоносной Кубани!
От этого пафоса у меня аж зубы заломило.
— Наша родная партия и лично Первый секретарь ЦК нашей партии, товарищ Никита Сергеевич Хрущёв* по достоинству оценили героический, самоотверженный труд советского крестьянства и интеллигенции! Указом Президиума Верховного Совета СССР Краснодарский край награждён орденом Ленина! Двадцати восьми передовикам края присвоено звание Героев Социалистического Труда! В то время как капиталистический мир загнивает в тисках системного кризиса, советский человек штурмует новые высоты! Мы нанесли сокрушительный удар по американским империалистам, наглядно показав капиталистической Айове, на что способен свободный советский труженик!
Зал дружно захлопал. Сидя в седьмом ряду, я меланхолично смотрел на трибуну, но, как и все, похлопал. Интересно, а сама Айова в курсе, что мы с ней соревнуемся?**
— Наша задача, товарищи, — продолжал Приходько, — не просто освоить технологии, но и отдать все силы, все знания, полученные в стенах Краснодарского института пищевой промышленности, на благо великого дела коммунизма! Космос наш! Первый спутник уже бороздит просторы Вселенной, а Кубань доказала, что является нерушимой продовольственной житницей планеты! Ура, товарищи!
Актовый зал взорвался «бурными, продолжительными аплодисментами». Все повскакивали со своих мест. Я тоже поднялся, лениво хлопая в ладоши вместе со всеми. После все сели и продолжили слушать секретаря парткома.
Не успел утихнуть восторг от запуска первого спутника, как 3 ноября 1957 года Советский Союз снова потряс весь мир: на орбиту вышел «Спутник-2» с собакой Лайкой на борту. В коридорах КИППа от этой новости стоял гул. Студентов интересовало, как кормить собаку в невесомости и как она там справляет естественные надобности. Девчонки сокрушались и жалели «бедную собачку».
Затем наступило 7 ноября — сороковая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Для Краснодара это была не просто дата, а грандиозный юбилей. Город утопал в кумаче, гремели марши, улицы превратились в бурлящее море из знамён, транспарантов и портретов вождей. Всё привычно, как всегда.
Мишка всё же уехал в Хадыженск, где они с Толиком и застряли. Конечно же, парням хотелось похвастаться своими достижениями, как бы их таких красивых и ладных там не оженили!
К концу ноября, как и обещал в письме, в Краснодар приехал брат Павел.
Прямо перед отъездом ему присвоили очередное воинское звание — капитан артиллерии. Мы дружно встречали его на вокзале. Бабушка очень волновалась и первой помчалась на второй путь, куда прибывал поезд из Москвы. Затем были охи, ахи. Много вопросов, ответы на которые Павел не успевал озвучивать.
Конечно же, на вокзал мы приехали на «Победе». О наличии у меня автомобиля Павел знал, но всё равно с любопытством следил за тем, как я вожу. Разглядывал изменившийся Краснодар и нашу улицу Калинина.
— Молодец, хорошую перестройку сделал, — похвалил он меня, когда мы подъехали к дому.
Мама обо всём этом писала в письмах. Павел вида не подал, но, похоже, всё-таки позавидовал тому, что младший брат внешне выглядит куда успешнее. И это я ещё институт не закончил! У него за плечами были годы гарнизонной службы, кочевая жизнь по казармам, а у меня — отремонтированный крепкий городской дом, сытая жизнь и собственный автомобиль.
Вечером, когда баба Лиза ушла стирать Пашкины вещи, мама продолжила хлопотать на кухне, а брат зашёл ко мне в комнату. Закурил и заговорил о Люсе.
— Завтра съездить надо, Валь, — сказал он. — В Марьянскую. Отвезёшь?
— Отвезу, Паш. Тут тридцать километров, за час доберёмся.
— Мариночке три с половиной уже… — пробормотал он. — Совсем большая. Из Забайкалья уезжали, она ещё совсем крохой была. Подарков вот в военторге накупил… Куклу немецкую достал. А к Люсе… к жене у меня вопросов нет. Бог ей судья.
Я промолчал, поскольку мне действительно нечего было добавить. Не то чтобы я совсем не интересовался судьбой племянницы, просто новостей о ней почти не было.
Утром мы выехали рано. За Елизаветинской асфальт закончился, и началась грунтовка. Повезло, что за ночь немного подморозило: я хотя бы не опасался увязнуть в грязи. Дорогу здесь перемесили колхозные тракторы, таскавшие с полей позднюю сахарную свёклу. Но на въезде в Марьянскую мою «Победу» чувствительно тряхнуло на колдобине, заполненной жидким чернозёмом.
— Грязища… — пробормотал Павел, глядя в окно на белёные станичные хаты. — Как тут люди живут?
— Нормально живут, Паш, — ответил я, крутя руль. — Хлеб и рис растят. Земля тут богатая. Ладно, держись, сейчас спросим у кого-нибудь, куда нам ехать.
Возле одного из дворов прямо в жиже лениво ковырялись жирные гуси,*** совершенно не боясь шума мотора. В этих краях птицу держали на свободном выгуле до последнего — до конца ноября, а то и до декабрьских заморозков, пока гуси нагуливали самый ценный жир.
— Ишь, какие! — не удержался от возгласа Павел, когда мы проезжали мимо гусей.
Вожак стаи вытянул шею, изображая атаку на автомобиль, но быстро отстал, прогоготав что-то нам вслед.
Я же рулил к видневшемуся впереди колодцу-журавлю, возле которого стояли две тётки с оцинкованными вёдрами. У них я и уточнил дорогу. Думаю, этими сплетнями я обеспечил женщин надолго. Тут тебе