Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей

Зою Леопольдовну бабушка предупреждала, что Павел приедет проведать Мариночку, но точную дату они не оговаривали. Телеграмму слать мы не стали: Люся по-прежнему не работала и сидела дома с детьми. Какой-то профессии она так и не освоила, работать в колхозе не хотела. Чем ещё занималась, я понятия не имел.

Покрутившись немного по кривым станичным улицам, я наконец отыскал нужный адрес. Припарковался и один раз бибикнул, чтобы наверняка привлечь внимание. Вскоре скрипнула калитка, и навстречу нам вышла Люся.

От былой городской фифы, на которую Пашка когда-то клюнул, мало что осталось. За два года сельской жизни Люся заметно раздалась вширь, располнела, а в уголках губ залегли капризные, недовольные складки. Накинутый на плечи старый пуховый платок и заляпанные грязью калоши довершали образ обычной замотанной колхозницы. Не похоже, что жизнь с мужем-трактористом была ей в радость.

Увидев Павла в капитанском кителе и меня, выходящего из собственного автомобиля, она изобразила недовольную гримасу. Меня она помнила «никчёмным» студентом техникума, а тут — на машине приехал! Тем не менее Люся быстро взяла себя в руки и натянула улыбку.

— Надо же, приехали… — Она поджала губы, оглядывая мою «Победу». — Здравствуй, Паша. В хату проходите.

— Здравствуй, — сдержанно ответил брат. — Я Мариночку проведать. Вот, отпуск дали. Баба Лиза гостинцев передала, куклу из военторга привёз… Мужа твоего дома нет?

— В полях Степан, где ему ещё быть? Они там допахивают, — буркнула она, открывая калитку. — Проходите. Рада я, Паш, чего уж там… Рада, что ты зла не держишь. Думала, проклянешь после того, как я тогда… ну, с беременностью-то. А ты вон, с подарками. Отходчивый оказался, правильный. Простил, значит.

Павел, шедший впереди, резко остановился и медленно повернулся к бывшей жене.

— Что ты сейчас сказала? Простил… что?

— Да то, что Антошку нагуляла, будучи мужней женой, — заявила Люся и вдруг осеклась.

Ой, ду-у-ура… С чего она решила, что Павел в курсе? Люся метнула испуганный взгляд с Павла на меня. До неё вдруг дошло, что сболтнула лишнее. Да, мы не писали и не говорили Павлу, что Люся забеременела от другого, ещё будучи замужем.

М-да… Как говорится, если бог мозгов не отмерил, то это навсегда. Вот что ей стоило промолчать?

— Да я… я про Антошку, — попыталась дать задний ход Люся, отступая к крыльцу. Но тут же сменила интонацию, повысив голос: — А чего ты на меня так смотришь⁈ Думаешь, легко мне тут? Алименты твои — копейки, на них ребёнка не поднимешь! Мог бы дочери и побольше отстёгивать, не обеднели бы!

В этот момент дверь хаты отворилась, и на порог выбежала маленькая девочка в вязаной кофте.

— Дядя?.. — пролепетала Мариночка, во все глаза глядя на «дядю».

Павел даже не посмотрел на дочь. Желваки на щеках ходили ходуном. В следующую секунду брата словно прорвало. Он швырнул чемодан с гостинцами прямо под ноги Люсе, следом немецкая кукла в яркой коробке с треском ударилась о плетень.

Мариночка испуганно заплакала и бросилась обратно в хату. Люся что-то визгливо крикнула ей вслед, но Пашка уже не слушал. Он развернулся, дошёл до «Победы» и с такой силой захлопнул пассажирскую дверь, что чуть стёкла не вылетели.

Я постоял, не зная, что делать, пожал плечами, вернулся к машине и сел за руль. Павел курил, явно изо всех сил сдерживая рвущееся наружу бешенство.

— Паш… — начал я.

— Заткнись! — рявкнул он и резко повернулся ко мне. — Какого чёрта, Валя⁈ Вы зачем из меня дурака делали⁈ Всё это время! Мать, бабка… и ты! Вы выставили меня круглым идиотом! Она с другим кувыркалась, пока я на полигоне пуп надрывал, а вы мне сказки в письмах строчили⁈

Он с размаху ударил кулаком по передней панели.

— Паша, остынь и выслушай! — Я попытался его вразумить. — Подумай своей головой. У тебя на объекте режим секретности высшей категории. Если бы мы тогда пустили всё по закону, с разбором Люсиного блуда, привлечением партийных органов и официальным разбирательством по факту измены жене советского офицера, что бы стало с твоей службой?

Павел дёрнулся, но промолчал.

— Тебя бы по партийной линии так причесали, что до майора ты бы в жизни не дослужился! — продолжил я, заводя двигатель. — Особисты твою анкету под микроскопом рассматривали бы. «Не уследил за моральным обликом супруги — как ему доверять государственную тайну?» Тебя бы из твоего Тюра-Тама в три дня под зад коленкой выставили куда-нибудь в глухую тайгу узлы связи караулить! Да, я написал тебе, сглаживая углы как мог. Написал, что Люська просто сломалась. Не выдержала, мол, тягот гарнизонной жизни. И ты в это поверил! И командир твой поверил. Развод прошёл тихо, без сучка и задоринки, без единого взыскания в личное дело. Ты офицером остался, Паш! С чистой анкетой!

Я замолчал, давая ему переварить услышанное, а после короткой паузы добавил:

— Да, Люська — дрянь. Но мы твою жизнь спасали. Твою службу. Понимаешь ты это?

Павел откинулся на спинку сиденья. Он потянулся к карману за сигаретами, но пальцы заметно дрожали. Он понял, что я прав, но слов для ответа не находил.

Молчал он почти до самой Елизаветинской. Напряжение в салоне постепенно спадало. Брат наконец справился с дрожью в пальцах и курил одну сигарету за другой, выпуская струю дыма в приоткрытое окно «Победы».

— Ты прав, Валя, — наконец произнёс он. — Спасибо вам. Если бы особисты про эту её… беременность пронюхали, сожрали бы меня с потрохами. Из-за такой бабы карьеру сломать — дураком надо быть.

Он замолчал, глядя на проплывающие мимо лесополосы.

— А насчёт Мариночки… — Пашка усмехнулся и потёр лицо ладонью. — Знаешь, я всю дорогу себе твердил: дочка, кровь моя, любить её положено, обнять надо. Приехал — и пустота. Я ведь её толком уже и не помню. Уезжал — она в пелёнках пищала. А сейчас словно чужой ребёнок. И она меня не знает, испугалась, удрала.

Брат повернулся ко мне и подвёл итог:

— Короче, долг я свой выполнил. Приехал? Приехал. Проведал? Проведал. Подарки привёз. Возвращаться туда и извиняться я не собираюсь. Пусть со своим трактористом как хотят, так и живут. Но вот насчёт денег… Про какие алименты