День, который не кончается - Галина Доронина

Селиванов осторожно взял телефон и покрутил его в руках. Аня протянула руку, нажала на кнопку разблокировки, и экран вспыхнул, показав заставку с датой: 12 октября 2025 года.

– Фокусы какие-то, – пробормотал он недоверчиво, но в голосе звучала неуверенность. – Что это за штуковина?

– Не верите? – вспыхнула Аня. – А это что, по-вашему? – она выудила из рюкзака ярко-розовую термокружку. – Нержавейка, вакуумная изоляция, держит тепло двенадцать часов! Видели такую в советских магазинах? А это, между прочим, китайское производство. Да вы на нашу одежду посмотрите! – она ткнула пальцем в свою куртку. – Это, товарищи геологи, мембранная ткань. У вас такую еще лет тридцать не изобретут.

Наталья Леонидовна потрогала рукав двумя пальцами, и ее брови поползли вверх.

– А еще вот, смотрите, – все больше распылялась она, доставая из рюкзака яркую упаковку протеинового батончика. – Состав: изолят молочного белка, эмульгатор, подсластитель стевия... Вы хоть что-то из этого знаете? А что у нас написано в дате изготовления? Август 2025 года, между прочим! Читайте, читайте!

Селиванов, щурясь, уставился на этикетку. Лицо его медленно вытянулось.

Максим, Алиса и Михаил стояли в сторонке, как три безмолвные статуи, не проронив за весь разговор ни единого слова.

Селиванов покачал головой и отступил на шаг:

– Бред. Это какая-то провокация.

– Я бы на твоем месте не был бы столь категоричен, Валентин, – вдруг раздался голос из-за палатки.

Из-за брезентового навеса вышел еще один мужчина. Он был постарше остальных, лет сорока, в очках с толстыми линзами, в заношенной, но опрятной рубашке. Худощавый, с залысинами, с печальным, усталым лицом. Он остановился рядом с Селивановым, поправил очки и посмотрел на нас.

– Геннадий Петрович Дмитриев, – представился он тихо. – Я – геофизик.

Ага, Дмитриев. Тот самый, который придумал название «хрономит». Муж Тани и отец Сережи, который просил привезти шишек.

– Вы все-таки пришли, – продолжил Дмитриев, и в его голосе послышалось что-то похожее на облегчение. – Я ждал вас много лет. Не знал, когда вы придете, но ждал.

– О чем это ты? – напряженно спросил Селиванов. – На солнце перегрелся?

Дмитриев снял очки, протер их краем рубашки, надел обратно и медленно произнес:

– Вы, наверное, думаете, что попали в прошлое? – не обращая внимание на слова руководителя, обратился он к нам. – Это не совсем так. Мы проживаем один и тот же день уже много лет. Каждый день – один и тот же. Мы просыпаемся утром, работаем, ложимся спать. А утром все начинается заново. Четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Снова и снова.

Повисла тяжелая тишина.

Селиванов нахмурился:

– Что за чушь ты несешь, Гена? Мы всего две недели в экспедиции!

– Две недели? – горько усмехнулся Дмитриев. – Если бы… Валентин, это ты каждое утро просыпаешься и думаешь, что прошло только две недели. А я уже давно все понял. Мы просыпаемся, завтракаем кашей, Орехов жалуется на комаров. Потом мы работаем, исследуем образцы, ужинаем и ложимся спать. А утром – все сначала. Вы этого не замечаете. Не помните. Но я… – Он замолчал. – Я единственный, кто понимает масштаб проблемы.

Наталья Леонидовна подошла ближе и тихо спросила:

– Ген, ты хорошо себя чувствуешь?

– Я в порядке, Наталья Леонидовна. Наверное, впервые за много лет. Потому что они наконец-то пришли. – Он указал на нас. – Значит, что-то изменилось. Значит, у нас есть шанс выбраться. Валентин, ты никогда не спрашивал, почему меня включили в группу за пять дней до выезда. А я тем более не говорил об этом. Меня включили в состав экспедиции не ради геологоразведки, – Дмитриев обвел взглядом своих товарищей. – Я должен был изучить минерал, который мы обнаружили за два дня до вашего появления. Он назывался «хрономит», и это название придумал не я. Оно уже значилось в документах моего закрытого НИИ. Мой институт отслеживал аномалии по всему Союзу, и когда здесь нашли этот минерал, меня отправили изучать его на месте. Мы знали, что он влияет на время. Но как именно – понятия не имели. Я знал о рисках, но не представлял масштаба. А теперь передо мной стоите вы – живые люди из 2025 года. Практика, как выяснилось, намного страшнее теории.

Я с трудом проглотила ком в горле и заставила себя сказать:

– И вы все помните? Каждый прожитый здесь день?

– Я не сразу понял, что мы застряли в одном и том же дне, – ответил Дмитриев. – Но потом начал замечать странности и пытался понять, что происходит. Я думаю, это связано с тем, что я в принципе знал о том, что хрономит как-то действует на время. Может, поэтому механизм петли на меня действует иначе. – Он посмотрел на остальных геологов. – Они не помнят ничего. Для них каждый день – как первый. Они живут в иллюзии двух недель.

– Но это невозможно, – наконец подал голос Михаил. Он выглядел растерянным.

– Очевидно, возможно, – сухо заметил Дмитриев. – Ведь вы здесь.

В этот момент из-за палаток вышла пожилая женщина в рабочем халате поверх комбинезона.

– Что здесь происходит? – спросила женщина строго. – Кто эти люди, Валентин Андреевич?

– Римма Григорьевна Бойко, геохимик, – представил ее Селиванов машинально. – А это… – Он запнулся и оглядел нас так, словно видел впервые. – Я вообще не понимаю, кто это.

Дмитриев повернулся к нам:

– Пойдемте, я вам кое-что покажу вам. Вам нужно все увидеть своими глазами.

И он, не дожидаясь ответа, направился к краю поляны. Мы переглянулись и двинулись за ним. Даже Алиса безропотно шла следом. Селиванов, Карасева, Орехов и Бойко последовали за нами – то ли из любопытства, то ли опасаясь, что незнакомцы могут причинить вред их коллеге.

Мы шли по лесу минут десять. Лес шумел вокруг, солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, пахло хвоей и разогретой солнцем землей. Птицы пели, где-то стрекотали кузнечики... Если бы не обстоятельства, можно было бы подумать, что мы просто вышли на прогулку в погожий летний день.

Но обстоятельства были таковы, что слово «прогулка» даже в голову не приходило. Мы угодили в ловушку, из которой люди не могли выбраться почти сорок лет. И неизвестно, сможем ли