День, который не кончается - Галина Доронина

– Из Москвы, – ответила я чистую правду.

– Москва-белокаменна. – Он усмехнулся. – Далеко тебя занесло, Варвара. Ох, далеко.

Ефим чуть расслабился. Моя манера речи, видимо, показалась ему привычной.

– Говори, коли надобно, – разрешил он.

Я осторожно спросила:

– Ефим, как вы здесь оказались?

Мужчина тяжело вздохнул и начал рассказывать. Говорил он на деревенском наречии начала века, с характерной певучей интонацией так, что я с трудом разбирала слова, среди которых было много архаизмов и устаревших оборотов, но общий смысл уловила.

По его словам, вчера они пошли по грибы в лес. Погода была шикарная, ничего не предвещало беды. Внезапно небо заволокло черными тучами, и началась страшная гроза, какой Ефим не видел за всю свою жизнь. Ветер валил деревья, молнии сверкали, а гром гремел так, будто небо раскалывалось пополам. Они спрятались в пещере – той самой, где мы были сегодня. В этот момент громыхнуло так, что дети оглохли на время, а свет молнии был нестерпимый, будто солнце упало на землю.

А когда дождь утих, и они вышли наружу – мир изменился. Они не сразу это заметили: вроде тот же лес, то же небо, те же деревья, но дорога к деревне исчезла. Они искали ее весь день, но не нашли. Их окружала белая стена тумана. Ефим пытался пройти сквозь нее, но не смог. Вышел там же, где вошел.

Пришлось им соорудить навес и остаться на ночь. А теперь вот мы пришли.

Под конец рассказа Прасковья всхлипнула и отвернулась.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Эти люди застряли здесь больше ста лет назад. Для них прошел всего один день. Но они потеряли свою жизнь, свою деревню, своих родных. Потеряли все, что у них было.

Они просто существуют в одном дне снова и снова.

Дмитриев обвел глазами застывших в немом изумлении товарищей и негромко произнес:

– Вот теперь вы видите то же, что и я. Это не галлюцинации и не бред. Это реальность, с которой нам придется разобраться. А теперь возвращаемся в лагерь, надо подумать, что делать дальше.

Селиванов только судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Дмитриев повернулся к Ефиму, коротко поклонился и сказал:

– Мы вернемся к вам, как только сможем, – после чего первым двинулся по тропинке обратно к лагерю.

Мы молча потянулись следом за ним.

Когда мы вернулись в лагерь, Селиванов сел у костра, растерянно глядя на остывающие угли. Карасева деловито подошла к сложенным у палатки дровам, выбрала несколько сухих поленьев и ловко подбросила их в кострище. Орехов и Бойко о чем-то тихо переговаривались, бросая на нас настороженные взгляды.

Дмитриев предложил нам присесть. Мы устроились на бревнах, служивших здесь скамейками. Алиса села чуть в стороне, обхватив колени руками. Максим с беспокойством посмотрел на нее и сел рядом. Я поймала себя на том, что внимательно слежу за каждым его жестом, обращенным к Алисе, и внутри кольнуло что-то до обидного острое.

– Расскажите, что вы знаете, – попросил Дмитриев.

Мы переглянулись.

– Ну рассказывай, – кивнул мне Михаил. – В конце концов, ты на базе была дольше всех, да и дневники изучала.

Я вздохнула, собрала мысли в кучу и сжато изложила основную информацию про находку рюкзака, про дневники и про хрономит. Дмитриев слушал внимательно, кивая.

– Да-да, хрономит, – повторил он задумчиво. – Минерал с невозможными свойствами… Вы знаете, структура этой породы не соответствует ни одному известному образцу. Компасы перестают работать рядом с ним. Но самое интересное в другом: когда мы спустились глубже, в центральную полость с кристаллами хрономита…

Он замолчал, снял очки и протер стекла краем рубашки.

– ...началась сильнейшая гроза. А потом… – Он надел очки обратно. – Потом следующий день начался заново. Сначала я не заметил этого. Но потом начал фиксировать мелочи, одинаковые разговоры, одинаковые действия. Я пытался сказать об этом остальным, но они на следующий день опять ничего не помнили. Для них каждое утро – первый день после того случая в пещере.

Я вспомнила запись в дневнике: «14 июля. Гроза идет с северо-востока. Уходим в выработку».

– После того как я понял, что происходит, – продолжил он, – то пытался оставлять себе подсказки. Записывал реальные даты, но каждое утро дневники обнулялись и записи исчезали. Все возвращалось к исходному состоянию. Все, кроме моей памяти.

– Это ужасно, – прошептала Аня. – Вы помните тридцать восемь лет одного и того же дня?

– Не совсем одного и того же, – поправил Дмитриев. – Я пытался что-то менять. Уходил в лес, искал выход, изучал породу, пытаясь понять механизм. Во время одной такой вылазки в лес я и наткнулся на ту крестьянскую семью. Но каждое утро все начиналось заново. – Он посмотрел на нас. – Пока вы не пришли. Вы – первое серьезное изменение за все эти годы. Значит, что-то сдвинулось с мертвой точки.

Руслан, до этого молчавший, вдруг спросил:

– То есть все дело в пещере с кристаллами?

– Я уверен, что это и есть источник аномалии, – ответил Дмитриев. – Хрономит как-то связан со временем. Думаю, что он каким-то образом искажает временные потоки. Но, чтобы создать временную петлю, ему нужен катализатор. И, судя по всему, в нашем случае им стала молния. Ведь и Ефим говорил о том, что они прятались от грозы в пещере. Вот и получается, что молния – катализатор, а источник – порода. Что-то в ее структуре позволяет искажать время при определенных условиях.

– Значит, если разобраться в свойствах этой породы… – начал Максим.

– …можно понять, как разорвать петлю, – закончил Дмитриев.

Селиванов, молчавший все это время, вдруг поднял голову и посмотрел Дмитриева:

– Ген, ты действительно веришь в то, что говоришь?

Дмитриев посмотрел на него усталым взглядом:

– Валентин, мы прожили здесь тридцать восемь лет. Я помню каждый твой жест, каждое слово. Я знаю, что ты скажешь дальше. Ты скажешь: «Это бред». Потом покачаешь головой и скажешь: «Мы все устали, надо отдохнуть». А завтра утром проснешься и не вспомнишь этот разговор.

Селиванов побледнел, а Орехов и Бойко переглянулись.

– Но ведь это невозможно, – растерянно произнес Селиванов.

Наступило молчание, которое нарушал лишь треск костра. Где-то вдали прокричала птица.

Руслан нарушил тишину первым:

– Вы сказали, что молния была катализатором, но что именно происходит