Вор Мертвого города. Том 2 - Андрей Глухарёв

Один.

Ветер шевельнул разорванный плащ на спине лежащего.

Два.

Козлоногий демон слева лениво переступил копытом, высекая из камня облачко пыли.

Три.

Только мое дыхание и стук крови в висках.

Четыре.

Молчун неподвижно лежал рядом, словно каменное изваяние.

Пять.

Пальцы сильнее сжали рукоять кинжала. Ладонь под перчаткой стала влажной.

На счёт семь гвардеец начал подниматься. Я сузил глаза. Ждал неуклюжести. Ждал судорог и деревянной скованности мертвяков. Но то, что происходило внизу, пугало своей будничностью. Мертвец вставал плавно. Так встаёт человек, который проснулся в своей постели и которому совершенно некуда торопиться. Подтянул колени, выпрямил спину, встал в полный рост. Руки так и остались связаны за спиной — он даже не попытался дёрнуть плечами, чтобы ослабить путы. Просто не нуждался в этом.

Выпрямился и замер, глядя прямо на Призывателя.

Я скользил взглядом по его лицу, ловя скудный свет багрового неба. То же лицо. Тот же кровоподтёк на разбитой скуле, та же ссадина на подбородке, те же слипшиеся волосы. Тяжёлые набрякшие веки прикрывали уставшие глаза.

Я начал новый отсчёт.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Ветер гнал в переулок едкую золу с Пепельных Равнин, швыряя её прямо в лицо стоящему наёмнику. Живой человек зажмурился бы, отвернулся, из глаз брызнули бы слёзы.

Мертвец не моргал.

Стоял, уставившись перед собой постоянным, немигающим взглядом, лишённым малейшего проблеска мысли. Единственный крошечный дефект, почти неразличимый с расстояния, выдавал в нём куклу из гниющего мяса.

Ледяная дрожь прошла по нервам. В своём ремесле я повидал много фальшивок. Ювелиров, которые вырезали печать герцога так, что сам канцлер не отличил бы оттиска на воске. Фальшивомонетчиков, чьё серебро звенело слаще королевского. Вся моя жизнь строилась на умении отличать настоящее от копии. И сейчас я смотрел на самый совершенный, самый дьявольский фальсификат в ней. Идеальная копия человека. Носит его броню, его лицо, его засохшую кровь на скуле. Поставь его в строй, пусти в тёмный переулок, усади за стол в тускло освещённой таверне — никто ничего не поймёт. Пока не станет слишком поздно.

Хорошо, что я запомнил его герб и лицо, — мелькнула холодная мысль. И тут же сменилась другой, куда мрачнее: Плохо, что этого может оказаться недостаточно. В тумане Эре-Нергала, в панике боя, в узких коридорах зиккуратов никто не будет считать секунды между морганиями. Эта кукла пройдёт мимо любой заставы, подойдёт вплотную, улыбнётся вырванным из чужой памяти лицом и перережет горло своим выжившим товарищам.

Внизу Призыватель шагнул к своему новому творению. Голоса я не услышал — лишь неразборчивый сухой шелест, мгновенно растворившийся в ветре. Нежить-гвардеец кивнул. Один раз. Движение было чётким, выверенным, без малейшего лишнего покачивания. Затем он развернулся на каблуках потрепанных сапог и пошёл. Но не к Дворцу Слёз, куда, судя по всему, держал путь Призыватель. Мертвец мерным солдатским шагом направился в противоположную сторону — в лабиринт жилых кварталов первого кольца. Туда, куда собирались спуститься мы.

Я провожал его взглядом до тех пор, пока блеск помятой кирасы не растворился в клубящемся сером тумане. Один Теос знал, какой приказ вложил чернокнижник в эту пустую голову. Искать выживших? Вести разведку? Затаиться в темноте и стать ловушкой для тех, кто пойдёт следом?

Только когда серая мгла окончательно поглотила фальшивого гвардейца, мой спутник слегка шевельнулся.

— Свежая нежить держит форму двое суток, — голос Молчуна был тихим, ровным, почти безжизненным. Первые слова с момента обрушения соседнего здания.

Он не смотрел на меня. Выцветшие глаза из-под глубокого капюшона внимательно следили за тем, как Призыватель медленно поворачивается в сторону центральных улиц.

— Потом процесс разложения берёт своё, — продолжил безымянный. — Нервные окончания отмирают, ткани ссыхаются. Она начинает терять координацию и распадаться.

Молчун выдержал паузу, позволив словам осесть, и добил:

— У нас меньше двух суток до конца Сна Дракона, Марек.

Я переварил это, не меняя позы. Информация была паршивой, но полезной. Значит, этот ходячий кусок мяса будет в идеальной форме все то время, когда мы станем бродить по этим же улицам в поисках королевской регалии.

— Ты знал, что он умеет это делать? — спросил я с легким упреком в голосе.

— Предполагал, — так же ровно и коротко ответил Молчун.

Я медленно моргнул. Предполагал. Очередной секрет, который этот надсмотрщик Нанимателя утаил в своём бездонном рукаве, пока он не выстрелил нам прямо в лицо. Спрашивать, почему промолчал, было бессмысленно. В мире Молчуна информация стоила дороже человеческой жизни, и он выдавал её ровно в тех дозах, которые считал нужными для выживания своих инструментов. То есть нас. Я просто мысленно добавил ещё один долг, который планировал взыскать с этого ублюдка — если мы когда-нибудь выберемся из Эре-Нергала живыми.

Внизу спектакль подошёл к концу.

Призыватель, так больше и не оглянувшись, плавно двинулся вперёд. Трое исполинских демонов бесшумно последовали за ним. Их массивные, крытые жёсткой шерстью тела двигались с обманчивой звериной грацией. Они сомкнулись вокруг хозяина треугольником, и вся процессия медленно, неотвратимо растворилась в мареве тумана, унося запах серы и смерти.

Перекрёсток опустел. Выглядел он точно как десятки других в этом городе. Пыль, жёлтый камень, тени нависающих зиккуратов. Ничто не напоминало о том, что здесь только что выпотрошили душу живого человека. Только одна деталь цепляла глаз. На гладких плитах мостовой, там, где минуту назад на коленях стоял гвардеец, лежало кольцо. Прочный толстый ремень из сыромятной кожи, которым были намертво, до синяков, стянуты запястья солдата.

Одинокое, свёрнутое кольцо на камне.

Мертвец его не развязывал. Я внимательно следил за каждым движением — руки всё время оставались за спиной, он не пытался высвободиться. Ремень просто… упал сам. В тот самый момент, когда фальшивка поднялась с колен.

Я лежал на холодном карнизе и смотрел на эту полоску кожи. Простая деталь. Но в моём ремесле детали убивают чаще, чем мечи. Узлы не развязываются сами по себе. Значит, когда человек перестал быть человеком, его тело изменилось. Опала плоть? Сжались кости, позволив запястьям выскользнуть из мёртвой петли? Или сама физиология превратилась во что-то текучее, подчинённое лишь злой воле кукловода?

Ответа у меня не было. И это пугало больше всего.

Мы шли по крышам, возвращаясь к расколотому чёрному зубу Башни Бальзамировщиков. Маршрут был уже знаком: те же осыпающиеся карнизы, те же зияющие провалы узких улиц внизу, где копошился серый туман. Но если оттуда мы двигались, подгоняемые неизвестностью, то обратный путь ощущался иначе. Тяжёлым. Тягучим, как подсыхающая кровь на лезвии.

Мышцы, перенёсшие за последние часы слишком много рывков, падений и смертельного напряжения, отзывались тупой ноющей болью. В левом плече — там, где я разодрал куртку об острые края кирпичной бреши в Архиве, — пульсировало. Я дышал тяжело,