Боярский сын. Воин. Часть 3 - Алексей Владимирович Калинин

— Бежим! — крикнул я, утаскивая Ефросинью прочь от разбушевавшейся ели. — Следуй за мной!

— Туда нельзя! — крикнула она, указывая вперёд.

Я посмотрел туда, куда тащил нас. Прямо по курсу были два сталкивающихся дуба. Бам! Бам! Бам! Они лупили друг друга, не желая уступать первенство. Сверху сыпались листья, падали жёлуди и ветки, устилали землю пушистым ковром.

Сзади настигала ель-волчок. Она уже радостно кряхтела, предвкушая, как нахлещет нам по щам.

— Туда нельзя! — повторила Ефросинья, упираясь.

— Давай! Верь мне! — проорал я, перехватывая её руку покрепче.

Я потянул её прямо к этим двум дубам. Достигающая нас ель прибавила ходу. Я не оглядывался. Я смотрел только на ритм ударов двух исполинов.

Бам! Разошлись. Бам! Сошлись.

— Ещё немного… ещё чуть-чуть… ПРЫГАЙ! — гаркнул я.

И дёрнул её изо всех сил, переходя в максимальный Рывок.

Мы проскочили между двумя дубами в ту самую долю секунды, когда они начали сходиться. Ветер от их движения ударил в спину.

Глупая ель сунулась за нами. Ну что же…

ХРЯСЬ!

Дубы сомкнулись с чудовищной силой. Маньячную ель сплющило между двумя многотонными стволами. Раздался оглушительный треск ломающейся древесины, во все стороны брызнул сок и зелёная каша.

Мохнатая тварь была уничтожена! Только шишки осыпались с разъехавшихся дубов.

— Теперь бежим! — крикнул я.

Деревья вокруг продолжали бесноваться. Они перебегали дорогу, сталкивались, пытались преградить путь, но мы уже поймали ритм. Мы уворачивались, подныривали, перепрыгивали.

Впереди ярко сиял выход.

— Отец! — снова крикнула Ефросинья, и её рука опять дёрнулась в моей ладони.

Она попыталась вырваться. Морок ударил в последний раз, недалеко от выхода, используя её усталость и стресс.

— Я отомщу за тебя… — прошептала она, стеклянными глазами глядя куда-то в сторону.

«Опять она услышала голос!» — мысленно взвыл я.

Времени на уговоры не было. Я не стал с ней спорить. Просто шагнул, подхватил под колени и спину, закинул на руки, как пушинку.

— Эй, пусти! — только и успела пискнуть она.

В несколько мощных прыжков, усиленных живицей, я достиг выхода, ударил ногой в двери и вылетел за пределы силового поля.

Свет прожекторов ударил по глазам. В уши ворвался дружный рёв тысяч глоток. Трибуны Арены взорвались криками.

Я пробежал по инерции ещё пару метров по песку и рухнул на колени, выпуская Ефросинью из рук. Опёрся руками о песок. Пот заливал глаза, лёгкие горели.

Ефросинья отползла от меня, села на песок и огляделась с недоумением на лице.

— А где… я же слышала отца? — пробормотала она, моргая.

Иллюзия растаяла, как только мы покинули зону испытания.

— Это был морок, Ефросинья Степановна, — прохрипел я и сплюнул вязкую слюну. — Я же пытался сказать, что это морок! Я говорил, что это иллюзия! Но почему вы, женщины, никогда не слушаете мужчин, когда они говорят дело⁈

Она посмотрела на меня. В её глазах отражалось осознание того, что мы только что пережили. А потом она вдруг рассмеялась.

— Потому что вы, мужчины, вечно всё портите, — ответила она, утирая грязь со щеки.

Я ухмыльнулся, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку.

Первое испытание Ордалии мы прошли. Впереди нас ждали ещё Испытания Зверя, Озера и Небес. И ядрёна медь, если Лес был таким, то что же приготовили нам остальные стихии?

— ДАМЫ И ГОСПОДА! ВНИМАНИЕ! — громовой голос глашатая ударил по барабанным перепонкам так, что Ефросинья Степановна даже вздрогнула. А мне показалось, что этот голос заставил вибрировать воздух над Ареной. — ГОСПОДИН ЯРОСЛАВСКИЙ И ГОСПОЖА ПРЕОБРАЖЕНСКАЯ ВЫДЕРЖАЛИ ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ! ИСПЫТАНИЕ ЛЕСОМ ПРОЙДЕНО С ЧЕСТЬЮ!

Трибуны взорвались. Рёв тысяч глоток смешался в неразборчивую какофонию: кто-то орал от восторга, кто-то свистел, кто-то сыпал проклятиями. Я ухмыльнулся и почувствовал, что капля пота прокатилась по виску. Ух ты, вспотел!Сердце колотилось о рёбра, но старый ведарь внутри довольно скалился. Мы выжили!

Ядрёна медь, мы это сделали!

— ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ МЫ ПРИГЛАШАЕМ ИХ НА ВТОРОЕ ИСПЫТАНИЕ! ИСПЫТАНИЕ НЕБОМ! — продолжал надрываться распорядитель. — А СЕЙЧАС ГОСПОЖА ПРЕОБРАЖЕНСКАЯ И ГОСПОДИН ЯРОСЛАВСКИЙ МОГУТ ОТПРАВИТЬСЯ В КОМНАТУ ОТДЫХА, ДАБЫ ВОССТАНОВИТЬ СИЛЫ!

Ну что же… Пятнадцать минут. Не так уж и мало, если распорядиться этим временем с умом. В бою и минута передышки может быть подарком богов.

Я повернулся к Ефросинье и галантно, насколько позволяло сбитое дыхание и изодранный в нескольких местах костюм, подал ей руку. Девушка оперлась на мою ладонь и поднялась с песка. Её била мелкая дрожь. Ну что же, это адреналиновый отходняк, для меня дело привычное, а вот Ефросинье ещё предстоит его испытать не раз.

Пока мы шли к выходу, я оглянулся на Арену. Зрелище было завораживающим и жутким одновременно. Гигантские деревья, что ещё пару минут назад пытались превратить нас в кровавый фарш, теперь неторопливо уходили в песок. Земля словно поглощала их, забирала в недра ту буйную силу, которую вызвали маги-иерархи.

Когда основные стволы исчезли, на кварцевом песке остались валяться сломанные ветки, сорванные листья, шишки да жёлуди. И тут на Арену, словно муравьи-санитары, высыпали служки в серых робах с накинутыми капюшонами. Они принялись споро сгребать древесный мусор.

Мой взгляд, привыкший цепляться за детали, выхватил в толпе уборщиков одну до боли знакомую фигуру. Парень сгребал ветки как-то слишком дергано, с нескрываемым остервенением. Капюшон слегка съехал, обнажил светлые волосы и перекошенное от злобы лицо.

Я хмыкнул. Надо же, какие люди в Голливуде!

— Семён! — громко окликнул я, остановившись у самой решётки. — Ты что здесь делаешь, чудик в тапках? Дворником подрабатываешь?

Семён Престолов вздрогнул и обернулся. Его лицо пошло красными пятнами. Он сжал в руках обломанный сук так, словно хотел метнуть его мне в голову.

— Всего лишь помогаю, Ярославский, — процедил он сквозь зубы, стараясь сохранить остатки аристократического достоинства. — Меня попросили быть одним из волонтёров, которые убирают Арену. И я не мог отказать особе императорской крови.

— Особа императорской крови попросила тебя потанцевать с веником в руках? — я не удержался от издевательской усмешки. — И ты так легко согласился стать прислугой?

Семён зло прищурился, его губы скривились в ухмылке.

— Служить бы рад, прислуживаться тошно, — огрызнулся он цитатой классика,