Время, вперед! - Артём Март

— Замполит, — прошептал я. — Тихо.

— Открывайте! — снова загремело за дверью. — Всё равно откроете! Иначе сниму эту дверь с петель к едрене-фене!

— Кто-то нас сдал… — забубнил уже чуть-чуть протрезвевший от страха Анатолий, — Кто-то всех нас сдал…

Потом он вдруг уставился на меня.

— Ты…

Снова забарабанили. Дверь затряслась. Кто-то бил в неё с той стороны, и удары эти становились всё тяжелее.

Я слышал, как поддаётся щеколда, как трещит старый засов. Лопатин наконец распахнул створку. В комнату ворвался холодный воздух. Я схватил бутылку, сунул за ящик, подхватил Лопатина за ворот.

— Лезь, — приказал я.

Он закинул ногу на подоконник, подтянулся, застрял плечом. Чертыхнулся, извернулся, вывалился наружу. Я слышал, как он шлёпнулся на землю и сдавленно застонал.

— Давай, — я повернулся к Анатолию, который так и сидел, привалившись к стене. — Лезь!

Он мотнул головой, но поднялся. Шагнул к окну, опёрся ладонями о подоконник. Я подтолкнул его сзади. Он закинул одну ногу, потом вторую. И застрял.

Застрял капитально. Его крупный зад, обтянутый форменными брюками, застрял в раме, как пробка в бутылке. Он заскрипел, задёргал ногами.

— Не могу! — зашипел он. — Тесно!

— Давай, давай! — Лопатин тянул его снаружи за руки.

Я упёрся ладонями в его спину, толкнул. Анатолий взвыл. Не помогло. Он застрял ещё крепче.

А дверь за моей спиной уже трещала. Я слышал, как кто-то колотит в неё снаружи, как поддаётся щеколда.

— Тяни! — рявкнул я Лопатину.

Тот тянул, упираясь ногами в стену. Я толкал сзади. Анатолий орал, что ему больно, что его прищемило, что он сейчас упадёт. Но не падал. И не пролезал.

А потом Лопатин вдруг бросил: «Ай сука!» И я услышал громкий топот его ног.

Он убегал.

Это могло значить только одно — облаву устроили и снаружи.

— А-а-а-а! Помогите! — крикнул Анатолий вдруг, — я застрял!

— Ха! Сейчас поможем, — раздался снаружи смешливый и незнакомый голос.

А потом я почувствовал, как с другой стороны, из темноты, кто-то схватил Анатолия за руки.

— А-а-а! — завопил Анатолий. — Больно! Больно! Аккуратнее!

— Молчи, пьянь! — заорали на него с той стороны окна.

Я отстранился от санитара. Дверь тряслась и ходила ходуном. Анатолий орал, как резаный. Его все еще тянули снаружи. Вдруг Анатолий завизжал, еще тоньше, как поросёнок. Принялся махать ногами так, что пришлось отойти еще дальше, чтоб не зацепил. А потом его ядреные бока наконец прошли сквозь узкое цокольное окно. Прошла и задница, ноги приподнялись кверху и исчезли снаружи.

А потом грохнуло. Дверь с грохотом ударилась о стену, и внутрь тут же вошла пара бойцов. Они застыли на входе, пытаясь проглядеть тяжелую темноту каморки своими строгими, сосредоточенными взглядами.

Бежать было некуда. За окном меня уже тоже ждали. Я слышал, как бойцы, что дежурили там, посмеиваются над стонущим и плачущим Анатолием.

А потом ко мне вошел замполит. Его прямой, строгий силуэт заслонил тусклый коридорный свет. Он упер руки в боки.

— Выходи! Кто тут сидит⁈ — крикнул он сурово.

Я хмыкнул. Делать все равно было нечего. Теперь мне оставалось только одно — как-то отбрехаться от замполита.

А потому я сделал решительный шаг вперед.

— Кто там⁈ — заорал он, когда, видать, рассмотрел мои очертания в темноте, — немедленно назовись!

— Ну здравствуйте, товарищ замполит, — хмыкнул я, выходя на свет. — Вот вы нас и поймали.

Кабинет замполита встретил нас тусклым желтоватым светом ламп и запахом казённого сукна.

Я стоял у стола, чуть расставив ноги, чтобы не пошатнуться от боли в боку. Анатолий рядом со мной покачивался, как пьяный медведь. Его лицо опухло, глаза слипались, и он то и дело тёр ладонью шею, будто пытался убрать с глаз сонную пелену.

При этом я заметил, что санитар не очень-то нервничает из-за всего случившегося. Мне казалось, что он даже почти не протрезвел, когда к нам ворвался замполит Руденко.

Это показалось мне странным. Ведь кто-кто, а Толя уж точно должен быть сам не свой от того, что его поймали спящим. Так и с волчьим билетом вылететь можно.

Неужто его собственная судьба не волнует? Или тут есть что-то ещё?

Дверь за нашими спинами скрипнула. Боец конвоя ввёл Лопатина. Тот был бледен до синевы. Увидев меня, он дёрнулся было что-то сказать, но только сглотнул и опустил взгляд. Его руки мелко дрожали, и он спрятал их за спину, будто стыдился собственных пальцев.

«Надо же, — подумалось мне. — Не сбежал. А так уверенно улепётывал».

Однако, по всей видимости, бойцы, помогавшие Руденко организовать облаву, оказались хитрее перепуганного и напрочь протрезвевшего Лопатина. Даже его шустрые ноги не спасли бедолагу.

А жаль. Я надеялся, что Лопатин все же сможет уйти. В конце концов, сегодня он играть не собирался. И привёл меня на игру именно по моей просьбе.

Руденко сидел за столом, разложив перед собой бумаги. Он не смотрел на нас. Переворачивал листы, что-то подчёркивал карандашом, и в этой его неторопливости было больше угрозы, чем в любом злобном крике. Во всяком случае, строгий вид замполита точно производил впечатление на несчастного Лопатина.

Когда Руденко наконец поднял голову, я увидел усталые, но цепкие глаза. Он обвёл нас взглядом — меня, Анатолия, Лопатина — и отложил карандаш.

— Значит, так, орлы, — проговорил он негромко. — Играли в карты. Пили. Нарушали режим. Опять.

Он засопел, потер глаза.

— Ладно эти двое шалопаев, но ты, прапор… От тебя я такого не ожидал.

— Мне жаль, что я так подвёл ваши ожидания, — суховато, без всякого раскаяния в голосе проговорил я.

Ситуация была тяжелой. Придется выпутываться из этой ситуации. Причём надо будет импровизировать на ходу.

Ведь в противном случае уже к утру весь госпиталь будет знать, что Руденко поймал меня. А ещё большей знаменитостью становиться мне совсем не хотелось. Это уже не говоря о том наказании, что он решит избрать. Я почти уверен, что, привлеки он меня к ответственности, о дальнейшей работе с Савельевым не могло быть и речи.

А такой расклад меня совсем не устраивал.

Замполит встал из-за стола и медленно прошёлся вдоль нашей нестройной «шеренги». Я чувствовал, как от него пахнет табаком и чем-то ещё — сухим и аптечным.

— Я могу отправить вас под трибунал, — продолжил он всё тем же ровным голосом. — Могу — в дисбат. Могу списать в штрафную роту. Или сообщить вашему командованию. Тогда поедете домой с волчьим билетом. Ни колхоза, ни милиции, ни нормальной жизни. Только клеймо до конца дней ваших.

Он остановился напротив Анатолия. Тот покачнулся, но устоял. Потом Анатолий