Время, вперед! - Артём Март

— Ты чего сел? — выдавил Дементьев. — Свободных мест тут вон сколько!

— Обедать, — я пожал плечами. — Мне нравится поближе к окну. Или место занято?

Прапор не нашёлся, что ответить. Ложка в его руке дрогнула, и капля супа упала на стол.

Я видел, как занервничал Дементьев. Как сглотнул. Как дрогнул его кадык.

— Да я… я уже поел, — промямлил Костин и начал суетливо выбираться из-за стола. — Мне на перевязку пора.

— А мне в уборную, — добавил Завьялов, тоже поднимаясь.

Они ушли быстро, даже не глядя друг на друга. Остались я, Дементьев и Родион. Дементьев проводил нервным, но колким их взглядом, облизал губы, но ничего не сказал. Родион продолжал хмуриться.

— Тебе, товарищ прапорщик, тут что-то надо? — произнёс он негромко, но сухо.

— Да. Поесть.

— Так иди ешь, — Родион недовольно надулся. — Вон сколько мест. Или ты любишь туда соваться, где тебе не рады?

— А кто мне тут не рад? — Я изобразил удивление. Глянул на Дементьева. — Товарищ прапорщик, ты мне не рад, что ли?

Дементьев помялся отвечать. Он не осмеливался заглядывать мне в глаза. Лишь отвел их, уставившись куда-то в сторону, да угрюмыми, автоматическими движениями пережевывал картошку из супа.

— Да нет, — наконец буркнул он, засопев. — Почему? Рад.

— Ну вот, — я улыбнулся, глянул на Родиона. — Или тогда мне не рад ты, Родик?

Тот не ответил. Ответ взгляд.

— Ну вот и все.

Я взял ложку, зачерпнул суп. Подул, попробовал. Суп был жидким и почти безвкусным.

— Родион, — сказал я, не поднимая глаз, — у нас с прапорщиком есть один разговор. Наедине.

— Мне выйти, что ли? — мрачно спросил он.

— Будь добр.

Он не сдвинулся с места.

— А если я не выйду?

Я поднял голову, посмотрел на него. Родион выдержал мой взгляд несколько секунд, потом отвёл глаза.

— Ладно, — процедил он и начал подниматься.

Дементьев вдруг всполошился:

— Родион, сядь. Я сам… — он осёкся, перевёл взгляд на меня, потом снова на Родиона. — Лады. Выйди, — выдохнул он зло. — Сказано же, разговор.

Родион замер на полусогнутых, посмотрел на Дементьева, потом на меня, потом сплюнул прямо на пол и пошёл прочь. Я проводил его взглядом и снова занялся супом.

Дементьев сидел, сгорбившись, и смотрел в стол.

— Что тебе ещё нужно? — спросил он тихо. — Я тебе всё рассказал. Я больше ничего не знаю.

— Ну, связи-то у тебя еще остались, — хмыкнул я.

Он сжал кулаки. Я видел, как побелели его костяшки. Его нога под столом мелко подрагивала.

— Чего ты от меня хочешь? — он поднял на меня затравленный взгляд.

— Одна услуга, — я вытер рот салфеткой. — Связанная с твоими делишками и с делами завхоза.

Он побледнел. Даже губы стали синеватыми.

— Что?.. Какая услуга?

— Спирт.

— Ты же не пьёшь? — вырвалось у него.

— Это не твое дело, прапор, — покачал я головой.

Он облизал пересохшие губы.

— У меня нет спирта.

— Так достать.

— Как? Сидорчук мне больше не даёт. После того раза…

— Так придумай, — я посмотрел ему в глаза. — Скажи, что покупатель появился. Что нужно срочно. Короче, мне тебя учить, что ли?

Дементьев замотал головой:

— Он не поверит. Он теперь осторожный.

— А ты постарайся.

— Это невозможно, — в его голосе появились визгливые нотки. — Ты не понимаешь…

— Я понимаю больше, чем тебе кажется, — перебил я. — И понимаю, что если не ты достанешь спирт, то разговор будет другой. С замполитом.

Он втянул голову в плечи. На скулах заиграли желваки.

— Сколько нужно? — спросил он.

— Поллитра. Не больше.

— Когда?

— Сегодня. После отбоя передашь Лопатину.

— Лопатину? Этому…

— Этому, — я кивнул.

Дементьев засопел, потупился.

— А если не выйдет?

— Тогда я решу, что ты больше не нужен. И пусть всё идёт так, как идёт. И уж поверь — когда тут все закрутится, твое заявление начальнику госпиталя тебя не спасет.

Он сглотнул. Я видел, как на виске у него забилась жилка.

— Откуда… Откуда ты знаешь?..

Я хмыкнул.

— Говорю же. Я знаю больше, чем ты думаешь. И понимаю больше, чем ты. Так что, товарищ прапорщик, — я встал, подвинул к себе поднос. — Это в твоих же интересах.

Я потянулся через стол. Хлопнул его по плечу.

— Не оплошай, дружище.

— Хорошо, — выдавил он напряженно. — Постараюсь.

— Вот и молодец.

Я доел суп, отодвинул тарелку. Затем поднялся и взял свой поднос.

Наступила ночь перед игрой.

Мы вышли после отбоя, когда в госпитале погасили верхний свет и остались только дежурные лампы.

Лопатин шёл впереди, ныряя в тень, как заправский лазутчик. Я старался ступать за ним след в след, хотя бок продолжал ныть, а каждый вдох отдавался тупой болью под рёбрами.

— Только тише, — прошептал он. — Тише. Нынче тут по ночам ходить — опасное дело.

— Тем интереснее, — хмыкнул я.

Лопатин обернулся. Широкая улыбка растянулась на его лице.

— Ага! Тем интереснее.

Я не ответил.

Когда Лопатину доставили бутылку, я замотал её в тряпку и спрятал под одеялом. Теперь она была у меня в руках, и я нес ее как снаряд, готовый к бою.

Идти пришлось недолго. Мы пересекли двор, обогнули приёмное отделение и поднялись по запасной лестнице к санитарному складу. Я знал это место — ещё по ночному наблюдению.

Приземистое кирпичное здание с решётками на окнах, деревянный навес, а под ним дверь, ведущая в подсобку.

Лопатин трижды постучал. За дверью зашуршало. Через паузу щёлкнул засов, и на пороге возник Штырь — крепкий мужик с перебитым носом и серым от щетины лицом. Оглядел нас, хмыкнул.

С ним лично я не был знаком. Но часто видел в столовой. Был он, кажется, из мотопехоты и лечился тут от осколочного ранения.

— Своего привёл? — спросил он, кивая на меня.

— Ага, — Лопатин подтолкнул меня вперёд. — Прапорщик Селихов. Из моей палаты.

— Прапорщик?.. — мрачно выдавил он.

— Да ты не боись! Он свой! Все нормально будет!

— Прапорщик… — Штырь помялся. — Ну черт с тобой… Все равно уже привел.

Штырь открыл дверь, посторонился. Мы вошли. Внутри было душно, пахло табаком, старым деревом и чем-то кислым. На столе, сколоченным из ящиков из-под медикаментов, горела керосиновая лампа.

Вокруг неё сидели трое. Гриню, еще одного проходившего тут лечение старшего сержанта, я узнал по короткой стрижке и вечной ухмылке.

А вот второго я еще не видел. Этот с покрасневшими глазами и в застиранной пижаме тасовал карты.

И, конечно, там был Анатолий, племянник Егоровой. Он был крупный, но какой-то рыхлый, как будто слепленный из плохо промешанного теста. Он