Время, вперед! - Артём Март

— А мы и не знали, что ты в картишки играешь, товарищ прапорщик, — несколько недоверчиво произнёс Штырь, присаживаясь на перевёрнутое ведро.

— Скучно, — я пожал плечами. — Лежать ещё десять дней. Надо хоть чем-то себя занять.

— Ну-ну, — Гриня осклабился. — Скука у нас живо лечится, товарищ прапорщик.

Я вытащил бутылку, поставил на ящик. Она глухо стукнула о дерево. Все разом уставились на неё.

— О-о-о-о! Вот так дела! — выдал Гриня.

— Зря принес, — буркнул Анатолий. — Сейчас за похмелье по утрам гоняют.

— Отчего ж зря? — Штырь первым потянулся. — В самый раз. Всех не выгонят.

Он открутил крышку, понюхал, крякнул. Сделал глоток, зажмурился, выдохнул. Бутылка быстро пошла по кругу.

Я видел, как расслабились их лица, как ушло напряжение из плеч. Через несколько минут разговор уже тёк легко, без прежней настороженности.

Играли в Секу. Начали с мелочи. Сахар, конфеты, печенье. Потом сигареты.

Я играл вяло, больше смотрел по сторонам. Лопатин, наоборот, разошёлся и быстро растерял всё, что выиграл у дедов днём раньше.

Анатолий же был сегодня в ударе. Карта шла хорошо, и он загребал к себе конфеты и пачки сигарет. Санитар раскраснелся от разбавленного водой спирта, смеялся, хватал свою чарку чаще других.

Я втянулся постепенно. Сначала проигрывал по мелочи, потом начал отыгрываться. Когда за окном совсем стемнело и лампа зачадила, Штырь и Гриня уже вставали, потирая виски, и собирались уходить.

— Ты, Саня, того… — Гриня хлопнул меня по плечу. — Нормальный. Заходи ещё.

— Зайду, — пообещал я.

Они ушли. Красноглазый, что тасовал карты, ушёл вслед за ними, волоча за собой ноги, как раненый зверь. Остались я, Лопатин и Анатолий.

Лопатин уже дремал на ящике, уронив голову на грудь. Анатолий сидел, облокотившись на колени, и вертел в пальцах карту. Его глаза блестели, но уже не от азарта, а от спирта.

— Ну что, добьём? — спросил я.

Он поднял взгляд, ухмыльнулся.

— Да не, товарищ прапорщик. Хватит уже. Смена у меня кончается утром. Надо б покимарить хоть чуть-чуть.

— А давай по-крупному? — предложил я. — На услугу.

Он насторожился, но не отступил.

— На какую?

— Если выиграешь ты, я выполню твою просьбу. Если я — ты мою.

— И что ты с меня хочешь? — нахмурился он.

— Немного, — я наклонился вперёд, опёршись на ящик. — Поговорить по душам. Выпить ещё. И не больше. Тут, понимаешь ли, скука смертная. Сил нету. Процедуры, да перевязки. Помереть можно.

Анатолий засмеялся, запрокинув голову.

— А если я выиграю?

— Проси, что хочешь.

Он задумался. Потом мутно посмотрел на меня:

— Выбей долг с одного козла. В первом корпусе, в тринадцатой палате лежит. Он мне денег должен. Неделю уже кормит завтраками.

Я кивнул.

— Согласен.

Мы скрестили взгляды. Потом Анатолий пододвинул к себе колоду, потёр ладони.

— Секу? Двадцать одно?

— Секу, — согласился я.

Лопатин всхрапнул и сполз с ящика, уперевшись ногой мне в голень. Я отодвинул его ногу, но тот ничего и не заметил.

Анатолий же уже сдавал.

Огонек в лампе мигал, тени плясали по стенам.

Я взял свои три карты и на секунду прикрыл глаза. Выдыхнул. Пора было заканчивать этот цирк. И переходить к делу.

Игра шла быстро. Анатолий то и дело хватался за бутылку, и я не мешал. Чем пьянее он становился, тем легче было его обыгрывать. Через несколько раздач я уже видел его карты, как свои.

Он не умел держать лицо, и каждая его эмоция отпечатывалась на физиономии, как следы от сапог на свежей глине.

Наконец, я вскрыл свою последнюю руку. Три десятки. Анатолий выругался, бросил карты, приложился к бутылке и закашлялся.

— Всё, — выдавил он. — Твоя взяла.

Я собрал карты, отложил. Затем посмотрел на него:

— Мда… Что-то не везет тебе сегодня, — хмыкнул я. — Будет тот тип и дальше у тебя в должниках ходить.

Анатолий поморщился, отмахнулся.

— Да мне, товарищ прапорщик, вообще не везет.

— А что такое? — Я сделал вид, что удивился.

— Родители пилят, что непутевый. Невеста от меня сбегала… — Он вздохнул. — Госпиталь этот у меня уже в глотке сидит. Да куда ж деваться?

— Я думал, — я пожал плечами. — Тебе здесь вольготно служится. Вон, тетка ходит старшей медсестрой.

— Да ну её… Житья от неё нет…

— Это почему ж?

Он скривился, потёр лицо ладонью. Потом тихо, сбивчиво начал:

— В последнее время сама не своя. Орёт, плачет. Давление, сердце. А всё из-за работы. Я ей говорю: уволься. А она ни в какую. Говорит, обязана. Говорит, по-другому нельзя.

— А что с ней такое? — я подался чуть ближе. — Так, видал ее мельком пару раз. Вроде, баба крепкая.

— Да переживает все, — вздохнул он. — У нее ж сын, Серега… Инвалид детства. Ну, ему сейчас получше. Если б не друг по переписке, то даже и не знаю, что с ней уже было бы…

— Какой друг? — улыбнулся я.

Он замялся, оглянулся, будто нас могли подслушивать.

— У неё там друг по переписке появился, — пробормотал он. — Из-за границы. Пишет ей. И сыну то лекарство присылает. Дорогое. Дефицитное. У нас такого не достать.

— Что за лекарство? — спросил я так, будто из обычного любопытства.

— Для суставов что-то. Для позвоночника. Ну, у брата моего двоюродного, сына её, спина не работает. Вообще. Он ему и покупает это лекарство. И откуда только деньги? — он икнул. — А оттуда! Хахаль этот ее — уважаемый там у себя человек! Ну и шлёт. А она ему пишет. Как его любит и ждет свидания. Да только… на самом деле уже извелась вся.

Он ещё что-то бормотал, но слова путались. Я смотрел на него и думал: значит, Егорова попала в ловушку. Переписка, лекарство, сын. Всё это очень походило на вербовку. Классическое «Зеркало». Давление через близкого. И она, бедная, уже не знает, как из этого выбраться.

— Короче…

Внезапно в дверь забарабанили.

Анатолий осекся. Лопатин аж проснулся на своем ящике.

Стук повторился, но уже настойчивее.

— Открывайте! — донёсся приглушённый голос. — Я знаю, что вы там!

Лопатин подскочил, заозирался, не понимая, где он. Анатолий замычал, заворочался. Я метнулся к лампе, задул её. Подсобка погрузилась в темноту.

— Кто это? — громким шёпотом спросил Анатолий. — Это… Это за мной?

— Тише…

— К-кто пришел? — пробормотал пьяный санитар.

Я нашарил в темноте его плечо, сжал. Он хотел было сказать еще что-то, но осекся. Лопатин уже стоял у окна, дёргал раму. Стекло дребезжало, и этот звук казался оглушительным в