Вор Мертвого города. Том 2 - Андрей Глухарёв

Глава 9

Я лежал на плоской плите бальзамировочного стола, изрезанного кровостоками, закинув руки за голову, и смотрел в темноту свода. Я проснулся, и сна больше не было. Тело налилось свинцовой усталостью от ступней до загривка, но голова не унималась — продолжала перемалывать прошедший день по кругу, как жернов, о котором все забыли. Я думал о Даррене. И злился именно на это. В Кожевенном ряду нас учили простой истине: мертвецы не делят риски. Если твой подельник сорвался с карниза или поймал болт грудью — ты забираешь его долю и уходишь, не оглядываясь. Скорбь — это роскошь тех, кому не нужно думать о завтрашнем хлебе. У нас место скорби занимала сухая арифметика. Даррен был полезным инструментом. Отмычкой, которая сломалась в замочной скважине в самый неподходящий момент.

Я так и пытался себе объяснить. Но под слоем профессионального цинизма возилась глухая, тупая злость — на себя. За то, что отсутствие этого конкретного человека со шрамом на брови оставляло внутри что-то похожее на кровоточащую рану. Я позволил кому-то значить больше, чем просто кусок мяса, прикрывающий спину. В Эре-Нергале такое обходится слишком дорого. Я стиснул зубы и заставил себя переключиться на звуки вокруг.

В башне стояла та особая тишина, которая бывает только в местах, где давно перестали рождаться. Пропитанная тысячелетней пылью, чуть живая — лишь редкие шорохи спутников не давали ей стать совсем уж кладбищенской.

У дальнего окна-бойницы, слившись с темнотой, все так же стоял Молчун. Неподвижный уже часа два. Ни скрипа подошв, ни шелеста одежды — просто фигура, чьи водянистые глаза равнодушно ощупывали туман снаружи. Сон для него был такой же ненужной роскошью, как и сострадание.

Крэг спал. Гигант сидел у основания колонны, обхватив ладонями древко секиры. Теперь я заметил, что спал он с открытыми глазами — мутные белки уставились в никуда. Его грудь мерно вздымалась, а пальцы время от времени рефлекторно впивались в оплётку рукояти. Жуткое зрелище, отдающее могильным холодком. Будить его, чтобы попросить закрыть глаза, я не собирался — себе дороже.

Справа, в углу, где теплился тусклый гномий мох, звучало тихое бормотание. Харгрим и Лира тоже не спали. Я не прислушивался намеренно, но в гулкой тишине древней башни их голоса сами долетали до меня. Разговор начался давно, успел свернуть от качества эльфийских стрел к столичной погоде и в конце концов осел на той теме, которая неизменно всплывает на любом наёмничьем привале. На деньгах. Точнее, на том, что делать с той неприличной кучей золота, которую Наниматель обещал за Венец.

— … это вы, люди, всё спускаете на шлюх и шёлк, — донёсся скрипучий шёпот Харгрима. Тихо звякнул металл — гном, судя по всему, снова перебирал запалы. — Или строите дворцы из мягкого камня, которые рассыпаются через сто лет. А я вернусь в Подкаменье. В северный кряж — там жила хорошая. Куплю мастерскую. Настоящую, с тремя печами, чтобы жар стоял такой, что борода завивается.

Он сделал паузу, шумно вдохнул носом. В этом вдохе было столько неподдельного предвкушения, что оно на секунду перебило даже запах гнили Эре-Нергала.

— Найму двух подмастерьев из клана Медной Наковальни, — продолжил подрывник тоном человека, который выстраивал этот план в голове не первую сотню раз. — Пусть таскают руду и чистят меха. А я буду сидеть в кресле. Никаких больше контрактов с людьми, никаких болот и мёртвых городов. Только своя работа. Захочу — отолью пушку. Захочу — сделаю замок, который сам Теос не вскроет.

— Но разве… — голос Лиры прозвучал робко, с тем искренним любопытством, которое встречается только у очень молодых. Зашуршала синяя мантия. — Разве ты уже не мастер? Ты знаешь о порохе больше, чем все инженеры Коллегии. Твои ловушки безупречны.

Харгрим важно замолчал. Секунд пять. Я почти видел, как он хмурит косматые брови, подбирая слова для человеческой девчонки, не понимающей основ бытия.

— Я умею делать вещи — это правда, — наконец ответил он, голос стал чуть глуше, серьёзнее. — Я мастер ремесла. Но одно дело — мастер, который работает, потому что умеет. Другое — мастер, которому платят, потому что он лучший, и платят так, чтобы он сам выбирал, чью дверь сегодня подорвать. Сейчас я дорогой инструмент в чужих руках. Молот, которым машут столичные хлыщи, чтобы пробивать себе дорогу к золоту. А там, в своей кузне, я буду тем, кто держит молот. Понимаешь разницу?

Снова тишина. Только мерное дыхание Крэга да едва уловимый гул ветра за стенами.

— Наверное, — задумчиво отозвалась Лира. — В Коллегии всё было иначе. Нам говорили, что служение Свету — высшая цель. Что мы — сосуды для магии.

Она хрустнула суставами пальцев.

— Я даже не знаю, чего хочу на самом деле. Если мы выберемся отсюда… я не представляю, куда идти с этим золотом. В Коллегию я пошла не потому, что был план или мечта. Просто обнаружилась искра. Магия была, а что с ней делать — никто не спросил. Забрали, одели в синее, заставили зубрить свитки. А теперь у меня даже посоха нет.

Харгрим фыркнул. Коротко, хрипло — но без обычной своей ядовитой насмешки.

— Это по-человечески, — проворчал он. — Типично по-человечески, без обид. Вы живёте так мало, что половину жизни тратите на то, чтобы понять, зачем родились, а вторую — жалеете, что поняли слишком поздно. Гномы рождаются с киркой в руке и знают, в какую сторону копать.

Лира тихо рассмеялась — слабо, немного нервно. Но смех прорезал мрак башни, как тонкий лучик в щели между досками.

Я лежал и слушал, поймав странную мысль. Это был самый обыкновенный разговор за всё время, что мы провели вместе. Никаких криков, никаких обсуждений проклятий, никаких споров о том, кто кого сдаст первым. Гном и волшебница сидели в эпицентре величайшего склепа в истории мира, в сотне футов от спящего бога-демона, и неспешно обсуждали планы на пенсию и кризис самоопределения. Эта нелепая, почти трогательная обыденность казалась мне сюрреалистичной — так ощущается сон, в котором всё слишком правдоподобно, чтобы быть настоящим.

Я закрыл глаза, намереваясь всё-таки нырнуть в неглубокий воровской полусон.

Тук.

Первый звук я пропустил мимо. Слабый, глухой щелчок со стороны балконного пролома. Ветер гоняет мусор — в Эре-Нергале всё вечно