Вор Мертвого города. Том 2 - Андрей Глухарёв

Щелк.

Второй звук заставил меня приоткрыть глаз. Что-то мелкое ударилось о твёрдую плиту и тихо покатилось по камню. Осыпающаяся кладка так не звучит.

Бонк.

Третий звук.

Я сел на плите одним плавным, беззвучным движением. Сонливость слетела мгновенно. Звук имел чёткий ритм. Он был намеренный. Никто не бросает камешки с равными интервалами просто так.

Я не стал будить остальных и не стал хвататься за оружие. Просто опустил ноги на пол и скользнул к краю балконного пролома, держась в тени разрушенной колонны. Осторожно, дюйм за дюймом, высунул голову наружу.

Ночь в Эре-Нергале не была тёмной — она была гнойной. Багровые отсветы от воронки давали достаточно света, чтобы различать силуэты на фоне светлых плит мостовой.Далеко внизу, у основания нашей башни, в клубах медленно плывущего тумана стояла фигура.

Я не окликнул её. В нашем ремесле тот, кто кричит первым, обычно первым и умирает. Просто смотрел. Фигура была невысокой, чуть сгорбленной — человек, который держится за бок. Вдруг рука силуэта взметнулась вверх: крошечный камешек, выковырянный из кладки, стукнулся о край нашего балкона и упал вниз. Потом фигура сделала короткий требовательный жест.

Два пальца вниз. Сюда.

Воздух рядом со мной дрогнул. Молчун оказался по правую руку раньше, чем я успел принять решение, — просто возник, такой же неподвижный и непроницаемый.

— Это может быть не он, — его голос был тих. — Ты сам видел на перекрёстке, что делает магия Бездны. Мёртвые носят лица живых. И ходят так же.

Я стиснул зубы. Слова Молчуна ударили точно в больное место, которое я старательно обходил стороной. Гвардеец Валериана. Безупречная кукла из мёртвого мяса, поднятая Призывателем. Если этот безумец нашёл Даррена в лабиринте Зала Архивов, выпил его душу и теперь отправил оболочку к нам — выманить из укрытия? Спуститься вниз к такому существу значило добровольно сунуть голову в петлю.

— Как проверить? — одними губами спросил я, не отрывая взгляда от фигуры.

— Задай вопрос, — так же бесстрастно предложил Молчун. — То, что знает только он. Не факты из контракта. Не тактику. Что-то личное. Поднятые мертвецы сохраняют навыки, но не помнят вкуса вина.

Я стал лихорадочно перебирать в памяти наши с Дарреном дела. Где прятали золото после ограбления гильдии суконщиков? Нет — мог рассказать под пытками. Имя первой шлюхи в Кожевенном ряду? Слишком размыто. Нужно было что-то мелкое. Жалкое. Глупое. То, что невозможно выпытать, потому что никому в здравом уме не придёт в голову об этом спрашивать, а сам Даррен удавился бы, прежде чем признаться постороннему.

Нужная картина всплыла сама. Слякотный вечер в Столице. Кости, выброшенные на залитый дешёвым пивом стол. И условия пари, от которых Даррен потом багровел при одном упоминании.

Я перегнулся через край.

— Эй, внизу, — негромко позвал я, направляя голос прямо вниз. — Столица! Три года назад. Мы бросали кости у Толстого Рика. Ты проиграл. Как называлась таверна, перед которой ты весь вечер орал, изображая торговца рыбой, чтобы отвлечь стражу?

Слова повисли в воздухе. Молчун рядом напрягся, рука скользнула под плащ. Если снизу донесётся мычание или тишина — я просто скину на эту тварь одну из бомб Харгрима, и дело с концом.

Секунда. Две.

— «Хромая русалка», твою мать! — донёсся снизу хриплый, надтреснутый голос. В нём слышалась боль, но интонация была до одурения знакомой. — И это была не просто рыба, Марек! Это была тухлая треска! Я вонял ей целую неделю!

Фигура внизу согнулась в кашле, сплюнула и язвительно добавила:

— Мог бы спросить что-нибудь потруднее, ублюдок. Например, сколько раз я спасал твою тощую задницу. Скидывай верёвку, пока я тут не истёк кровью!

Я шумно выдохнул. Воздух со свистом покинул лёгкие, оставив внутри то странное сосущее чувство, которое образуется на месте долго сдерживаемого облегчения. Живой. Этот засранец действительно выполз из той мясорубки.

— Привязывай, — коротко бросил я Молчуну, подхватывая моток гномьей верёвки у стены.

Я обвязал конец вокруг каменной опоры, навалился на узел всем весом, проверяя, и скинул остаток вниз. Верёвка беззвучно размоталась и утонула в тумане.

— Я один, — сказал я, перекидывая ногу через подоконник. Харгрим с Лирой, привлечённые криком, уже стояли ближе, вглядываясь во мрак. — Если дёрну дважды — тяните.

Не дожидаясь ответа, я обхватил верёвку перчатками, оттолкнулся от стены и пошёл вниз. Трение грело ладони. Ветер трепал волосы. Я скользил, как паук по нити, готовый в любую секунду ударить ногами, если внизу окажется засада.

До земли оставалось футов десять, когда туман расступился. Я притормозил, мягко коснулся брусчатки носками сапог и ушёл в присед, выхватив кинжал.

Даррен был в скверном состоянии. Он стоял, привалившись спиной к каменной стене башни, как будто она одна и не давала ему упасть. Левая рука была намертво прижата к боку, чуть ниже рёбер, и сквозь разорванную кожу куртки толчками сочилась тёмная густая кровь, пропитывая штаны и брусчатку у его ног. Лицо — серое, как костный прах, — всё в царапинах и кровоподтёках. Шрам на брови воспалился. Он дышал мелко и часто, с влажным свистом, и каждый вдох обнажал зубы в гримасе боли.

Но глаза смотрели осмысленно. Он был жив.

Я сделал шаг к нему, убирая кинжал, потянулся подхватить его под здоровое плечо.

— Держись, старый ублюдок, сейчас мы тебя…

— Марек. Стой, — прохрипел Даррен. Рука от раны не убрал, но дёрнул подбородком у меня за спиной. — Я не один.

Я замер. Рука сама вернулась к рукояти, тело развернулось на полусогнутых, готовое к броску.

Из густой тени широкой каменной арки, ведущей во внутренний двор, бесшумно выступили ещё четыре силуэта. Не нежить. Они дышали — тяжело, с надрывом. От них несло потом, грязью, запёкшейся кровью и палёной алхимией. На них были остатки тяжёлой пластинчатой брони, искорёженной и пробитой во многих местах. На наплечнике переднего в скудном свете тускло блеснула вмятая чеканка. Золотой вепрь.

Гвардейцы Валериана. Уцелевшие, чьих товарищей растерзали Слепые Судьи и сожрали упыри. Выжили в этой бойне и как-то вышли на Даррена. Выглядели они жутко. Как стая загнанных псов, которых довели до последней черты. Мечи обнажены, но опущены. Они смотрели на меня исподлобья, с воспалёнными от усталости глазами. В их позах читалось то пограничное состояние, когда человек уже не различает, кто перед ним — друг, враг или очередная иллюзия этого города, — и готов броситься убивать просто от того, что нервы кончились.

Я выпрямился медленно. Опустил руки так, чтобы они видели пустые ладони, но кинжал держал в досягаемости.

Посмотрел на Даррена, который цеплялся за жизнь одним только упрямством. Посмотрел на четверых чужаков в помятой броне, встречавших