Время, вперед! - Артём Март

В тот момент мне показалось, что это ударило больнее пули.

Наташа помрачнела, но быстро снова улыбнулась.

— Ничего! Я… Я пришлю тебе новую!

Я хмыкнул.

— Спасибо. Я буду рад.

— Как же давно мы с тобой не виделись, — мечтательно заговорила она. — Тогда, на Первомай… Ты был такой… — она замолчала. Подбирала слово. — Такой спокойный. Уверенный. Я смотрела на тебя и думала, что всё будет хорошо.

Я не ответил. Лишь посмотрел на апельсин в своей руке.

Наташа замолчала. Повисла пауза. Она смотрела на меня, и я чувствовал её взгляд. Он стал тяжёлым и каким-то изучающим.

— Саша, — позвала она тихо. — Что-то случилось?

— Нет, Наташ, — проговорил я мягко. — Всё хорошо.

— Ты сам не свой. Ты меня почти не слушаешь, — нахмурилась она. — Ты где-то далеко.

Я поднял на неё взгляд.

— Я слушаю.

— Нет. Не слушаешь. — Она сжала губы. — Я же вижу. Ты думаешь о чём-то другом. Или… о ком-то другом?

Я хотел ответить, но в этот момент из корпуса вышла Нина. Она была в халате, с папкой в руках. Увидев меня, улыбнулась и пошла в нашу сторону.

— Товарищ прапорщик! — позвала она. — Вот вы где. А я вас искала. Хотела спросить, как вы себя чувствуете после вчерашнего?

Я вздрогнул. По-настоящему вздрогнул. Даже не подумал о том, чтобы сдержать это движение в себе.

Обернулся. Нина подошла ближе, остановилась в двух шагах. Наташа смотрела на неё, потом на меня. Её лицо медленно менялось.

— Всё нормально, — ответил я Нине. — Спасибо.

— Вы сегодня не приходили на перевязку. Я волновалась. — Нина улыбнулась. Потом посмотрела на Наташу. — Ой, простите. Я не знала, что у вас гости.

— Ничего, — ответила Наташа. Голос у неё стал спокойным и холодным. Даже слишком холодным.

— Ну, я пойду, — сказала Нина. — Если что, я в ординаторской.

Она ушла. Я посмотрел ей вслед. Потом обернулся к Наташе.

Она молчала. Смотрела в землю. Потом подняла на меня глаза.

— Кто это?

— Медсестра. Меня лечит.

— Она странно смотрит на тебя.

— Она на всех так смотрит. Она медсестра.

Наташа покачала головой. Медленно, будто не верила сама себе.

— Саша, — сказала она тихо. — Мы так долго не виделись. Многое произошло. Ты был на войне. Я училась. Мы оба могли измениться.

— Наташа…

— Я не знаю, что у тебя там было. С кем ты был. Что делал. — Она сглотнула. — Я не спрашиваю. Но я вижу, что ты не тот, кем был когда-то.

Она встала. Подняла сумку. Я протянул руку и нежно взял её за локоток.

— Многое изменилось, — сказал я. — Да. Я не буду врать. Но моя любовь к тебе осталась прежней, Наташ.

Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы. Она снова коснулась шрама на моём лице. Коснулась синяка, шва на брови.

— Я… Я не знаю… Ты…

— Когда-нибудь я расскажу тебе всё, — сказал я тихо. — Почему я такой. И почему нет на свете ничего крепче, чем моя любовь к тебе. Но это будет не сегодня.

Она сглотнула.

— Почему, — прошептала Наташа тихо. — Расскажи сейчас.

— Не могу.

— Но… Почему?

— Ты не поймёшь.

Наташа заплакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы текли по щекам, и она, казалось, даже и не думала вытирать их.

— Многие мужчины, — проговорила она, — любят рассказывать о своей большой и чистой любви. Но ещё больше они любят отделять эту свою любовь от верности.

Она убрала руку. Обернулась. Пошла по дорожке к выходу. Я не стал останавливать её. Смотрел, как она уходит. Как её фигура становится меньше. Как она исчезает за поворотом.

Я остался сидеть на скамейке. Апельсин в моей руке был тяжёлым и казался немного тёплым. Боль в боку пульсировала. Но это было уже неважно.

— Когда-нибудь я расскажу, — тихо повторил я и встал. — И тогда ты всё поймёшь.

Вечером меня вызвали на перевязку.

Теперь, когда я не испытывал проблем с передвижением, перевязки больше не проводились прямо в палате.

Я пришёл в процедурный кабинет, когда там уже никого не было. Только Нина. Она стояла у стола, раскладывала инструменты. Услышав шаги, обернулась.

— О, товарищ прапорщик. Проходите. Я уже думала, вы не придёте.

— Пришёл, — ответил я, садясь на кушетку.

Она подошла, помогла снять рубаху. Начала разматывать старый бинт. Пальцы у неё были тёплые и быстрые. Я смотрел в стену, на трещину в кафеле, на пятно от старой краски.

— Вы сегодня сам не свой, — сказала она, не поднимая глаз. — Я видела вас днём. С девушкой. Она… — Нина на миг осеклась, словно бы силясь произнести следующее слово, — ваша невеста?

— Да.

Нина кивнула. Ничего не сказала. Лицо её никак не изменилось. Девушка просто продолжила работать. Её сильные, слегка полноватые руки работали быстро и чётко.

Я чувствовал, как она обрабатывает края раны, как накладывает свежий бинт. Боль была привычной, почти незаметной.

— Она уехала? — спросила Нина.

— Уехала.

— Жалко. Вы как будто потухли после этого.

Я не ответил. Нина закрепила бинт, отступила на шаг. Посмотрела на меня.

— Что-то случилось? Вы можете не рассказывать. Просто… Вы какой-то другой сегодня. Не такой, как обычно.

Я вздохнул. Долго молчал. Потом заговорил.

— Знаешь, я заметил, что если человек долго помогает кому-то другому, берёт за него ответственность, вкладывает в него силы, то он, этот человек, серьёзно привязывается к тому, для кого стал опорой.

Она помолчала тоже. Потом тихо ответила:

— Я понимаю, о чём вы. Иногда, когда некоторые больные выписываются, я испытываю странные чувства. С одной стороны, радостно, что они пошли на поправку. А с другой — грустно. Ведь я так долго ухаживала за ними. Так долго помогала. И… — она глянула на меня, — привязалась к некоторым. И потому так печально думать, что я никогда, может быть, больше их и не увижу.

Я покивал.

— Но иногда, когда человек прошёл через тяжёлые испытания… Скажем… Потерял близкого, за которого всю жизнь чувствовал ответственность, это странное чувство… Эта потребность помогать, — продолжил я тихо, — становится чем-то… болезненным. Какой-то болезненной тягой.

— Как это?.. — не поняла она.

— А вот так. Ты просто знаешь, что иначе не можешь. Не можешь бросить бойцов, которым помогал и которых так долго воспитывал. Не можешь забыть о девушке, которую защитил от хулиганов. Потому что теперь ты чувствуешь за них ответственность.

Она молчала. Смотрела на меня широко открытыми глазами.

— И даже, — продолжал я, — когда кажется, что они в такой беде, что выхода из неё нет, ты всё равно спешишь им на помощь. Спешишь, потому что иначе не можешь. Не можешь оставаться в стороне.

— Вы… —