Время, вперед! - Артём Март

— Договоренности были дру…

— Вчера у нее был выходной день, — перебил я Веру. — Сегодня она весь день меня избегает.

— Извините, — Вера выдохнула, — но это не мои проблемы. Оперативную работу ведете вы. И вам решать подобные…

— Она думает, — я поднял, наконец, взгляд на Веру, — и на это нужно время.

— Что… Что значит думаешь? — удивилась девушка. — Вы должны были…

— Напомнить вам, — помрачнел я, — что методы работы выбираю я. Вам нужен результат, так? А остальное — мои проблемы.

Вера уставилась на меня холодным взглядом своих прищуренных глаз.

— Только не говорите, что вы…

— Вы сказали это минуту назад, — перебил ее я. — Так будьте же последовательны.

Вера нахмурилась. Её брови сдвинулись к переносице, и на лбу появилась тонкая складка.

— Вас выписывают через два дня, по нашим данным, — сказала она. — А это значит, что времени у вас нет.

Я не ответил. Посмотрел на её руки. Тонкие, холеные, она держала их на коленях, сцепив в замок. Костяшки побелели. Пальцы были напряжены. Она нервничала. Или злилась. Или всё сразу.

— Если вы не можете справиться, — продолжила Вера тем же ровным тоном, — скажите сразу. Но вы должны помнить, что в таком случае все наши договоренности отзываются.

Она произнесла это спокойно. Без угрозы. Просто констатировала факт. Я знал, что она имеет в виду. Если я не оправдаю доверия, Савельев отзовёт гарантии. Всё вернется в первоначальную точку — следствие, трибунал, неизвестность.

Однако я не дам им возможности давить на меня подобным образом. Не дам, потому что у меня и самого есть пара тузов в рукаве.

Я посмотрел на неё в упор.

— Скажите, Вера. Вы хотите знать правду о смерти отца?

Вера замерла. Её лицо не изменилось. Но что-то в глазах дрогнуло. Что-то, что она старательно прятала.

— Я вам её добуду, — сказал я тихо. — Но не за три дня. Нина не готова. Она боится. Если я надавлю, она замкнётся. И тогда вы не получите ничего.

Вера долго смотрела на меня. Потом отвела взгляд. Я видел, как она сглотнула. Как сжала челюсть. Она боролась с собой.

Я не торопил.

— Мне нужен результат, — повторила она.

— Он будет.

Она поджала губы. Потом посмотрела в окно. За стеклом висел туман, серый и плотный. Мелкий дождик щелкал по неровному, хрупкому стеклу. Капельки сбегали вниз, оставляя на прозрачной поверхности неровные дорожки.

Вера перевела взгляд на меня.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Сутки. Но если…

— Я знаю, — перебил я. — Не стоит напоминать в очередной раз.

Она вздохнула. Потом едва заметно кивнула. Сунула блокнот и ручку в сумочку. Встала. Пошла к двери. У порога обернулась.

— Я вам верю, — сказала она тихо. — Не подведите.

И вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком.

Ординаторская находилась в конце коридора, за поворотом. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивалась полоса жёлтого света. Я толкнул дверь и вошёл.

И, как и ожидалось, нашел ее там.

Нина сидела за столом. Перед ней лежал раскрытый журнал, рядом — чашка с остывшим чаем.

Услышав шаги, она подняла голову. Увидела меня. Её лицо сразу сделалось жёстким.

— Вы? — бросила она. — Что вам нужно? Вам же выписываться через два дня.

— Нам надо поговорить.

— Нам не о чем разговаривать, — покачала она головой.

Она встала, сложила руки на своей объемной груди и уставилась на меня с вызовом. Я не стал настаивать. Просто прошёл вглубь комнаты и сел на кушетку у стены.

— Вы не должны тут находиться, Селихов, — проговорила она, пытаясь изобразить свой обычный строгий тон. — Здесь больным не место.

— Я не уйду, пока ты не выслушаешь меня, — сказал я.

— Я не хочу вас слушать.

— Тогда я просто посижу здесь, — пожал я плечами.

Она фыркнула. Отвернулась.

Села обратно за стол, взяла ручку и принялась что-то писать в журнале. Я видел, как дрожит её рука. Как она смахивает с ресниц влагу, стараясь делать это незаметно. Я молчал. Смотрел в стену.

Боль в боку была тихой и уже привычной.

Прошло несколько минут. Нина отложила ручку. Обернулась. В её глазах стояли слёзы.

— Что вы от меня хотите? — спросила она тихо.

— Чтобы ты рассказала мне правду.

— Зачем?

— Потому что я не враг.

Она долго смотрела на меня. Потом закрыла лицо ладонями и заплакала. Тихо, без всхлипов. Плечи её вздрагивали. Я не подошёл. Не стал утешать. Просто ждал. Она должна выплакаться сама. И потом, может быть, заговорит.

— Я перевожусь отсюда, — сглатывая слезы, проговорила девушка. — Перевожусь. Вам ясно? Я уже написала заявление начальнику госпиталя и…

— Бежать, — покачал я головой, — не лучшая затея. Этим шагом вы покажите им, что вам есть чего бояться.

— Я ничего не сделала! — выдохнула она. — Не сделала ничего плохого! Я… Просто я…

Симпатичное личико ее искривилось, и она снова принялась плакать, закрывая лицо ладонями.

Я терпеливо ждал. Молчал.

— Как? Как вы мне поможете? — спросила она сквозь слезы. — Что… Что вы вообще можете сделать⁈

— Я могу помочь, — возразил я. — Потому что я тоже должен был оказаться на вашем месте. Тоже стать агентом возможностей.

Она покачала головой.

— Я… Я не понимаю… Не понимаю, о чем вы…

— Знаю, что не понимаешь. Но ты чувствуешь, Нина. Чувствуешь, что делаешь что-то не так.

— Я… Я не… Я не хотела ничего плохого, — всхлипнула она. — Я… Я не знала… Не знала, что кто-нибудь может пострадать… Я думала… Думала…

— Я понимаю.

Только теперь я встал. Приблизился к ней. Девушка даже не вздрогнула, когда я положил руку на ее теплое плечо.

— А когда всё поняла, — продолжила она, — то уже было поздно… Уже было слишком поздно… Теперь я не знаю… — она шмыгнула носом. И вдруг подняла на меня большие, но красные от слез и опухшие глаза.

— Меня… Меня ждет трибунал. Да? Ждет пожизненный срок за измену Родине. Так? Вы… Вы же знаете, ведь верно? Знаете же?

Я выдохнул.

— Я хочу тебе помочь, — проговорил я тихо. — Прошу. Поверь мне.

Она снова шмыгнула. Потом опустила взгляд. Тихо прошептала:

— Наверное… Наверное, я верю.

— Хорошо, — я взял у стены свободный стул. Поставив его рядом с рабочим местом Нины, сел рядом. — Тогда ты должна мне всё рассказать. Всё. С самого начала и до конца. Хорошо?

Медсестра больше не плакала. Она уставилась перед собой. Лицо ее, раскрасневшееся, опухшее от слез, сделалось безэмоциональным. Пустой взгляд — отстраненным.

— Хорошо, — словно автомат, сказала она. — Хорошо, товарищ прапорщик.

Она долго смотрела на меня. Потом закрыла лицо ладонями