Кавказ. Выпуск XXIV. Легенды и предания - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

— Это голова убийцы отца, — сказал Исхак.

Мать сильно обрадовалась и хотела было взять мертвую голову, но сейчас же отдернула от нее руки.

— А гостя ты встретил? — спросила она Исхака.

— Встретил, мать. Гостя я накормил, напоил, и он теперь спит, — отвечал Исхак, зашатался и упал.

Кровь хлынула у него из раны.

— Мать, я умираю: меня убийца отца ранил предательским ударом кинжала. Я умираю, но рад, что исполнил все, что должен был исполнить…

Заплакала мать.

— Я от радости и от горя плачу, — сказала она. — Радость моя в том, что ты, сын мой, не покрыл позором память отца своего, а горе в том, что навеки уходишь от меня… Но нет, я приду к тебе, приду.

— Мать, — проговорил слабым голосом Исхак, — я умираю…

И умер Исхак.

Мать сказала девушке:

— Ты видишь: жених твой умер, и ты теперь свободна.

Девушка молча вышла из сакли. Похоронили Исхака.

Гость прожил еще три дня в доме его матери и уехал.

Тогда мать Исхака сказала сама себе: «Гость уехал, теперь я свободна: могу распоряжаться собой, как хочу».

Сняла со стены кинжал, которым Исхак голову Каширге отрубил, наставила острие его к груди своей и легла на него.

Конец кинжала вышел у нее в спине.

И умерла она.

Выше всех гор Кавказа подымается Ошхамахо[46] и упирается в небо своими двумя вершинами. Снежные бури бушуют вокруг горы — иныж[47], льды сковали ее крутые обрывы, и никогда не тающие снега покрывают, как будто саваном, ее скаты и поляны. Кто раз видел эту гору, тот никогда не забудет нежного блеска снегов; ввек не изгладится у него из памяти сияние играющих на ледяном ее покрове лучей солнца. Раньше длинной цепи-курш[48], раньше других вершин Кавказа и отдаленного Гуржы-щхьа[49] отражается на ее ледяной поверхности утренняя заря; раньше на нее падают утренние лучи солнца. При солнечном закате белоснежная Ошхамахо загорается розовым отливом; с замиранием дня он меркнет фиолетовым оттенком, сливаясь постепенно с темной лазурью вечернего неба. Эти чудные переливы света ласкают взор до тех пор, пока огромный шар дыгъа[50] закатившись за хребтом Горениж[51]. не погаснет последними лучами. Тогда перестанет гореть Ошхамахо. Гордо эта гора выступает впереди снежной цепи и стоит на страже Кавказа!

Никто из смертных не был на вершине этой горы-великана! Многие пытались пробраться туда, куда залетают только птицы небесные, касаясь своим крылышком ледяных ее откосов, — заглянуть в ее пропасти, чтобы увидеть скрывающиеся в ее безднах чудеса; но кому это удавалось?

Когда-то — давно это было — один богатырь, с одним глазом во лбу, дерзнул проникнуть тайны Тхьа[52] и пробрался в расщелину между обеими вершинами, в то самое место, где подымается огромная, видимая для глаза, скала, у подошвы которой пробивается родник чистой, как горный кристалл, воды. Не потерпел бессмертный Тхьа дерзновенного поступка смертного и приковал его к скале длинною цепью за шею. Много лет прошло с тех пор; богатырь состарился. Длинная борода, белая, как ледники Ошхамахо, доходит ему до колен; мощное тело согнулось, а гордое лицо избороздилось морщинами. В наказание за дерзкую попытку богатыря, Тхьа послал хищную птицу; коршун прилетает к нему каждый день и безжалостно клюет его сердце; когда же страдалец наклоняется, чтобы испить из родника немного воды, то хищная птица, бросаясь раньше его, выпивает все до последней капли. Эта вода имеет чудесную силу. Кому удастся испить этой воды, тот будет жить до конца света. Наступит время, когда Тхьа рассердится на грешных детей Адама и, освободивши одноглаза от наказания, выпустит его из недр горы. Горе тогда людям! Он отомстит им за свои вековые страдания.

Нагрянули на Кабарду крымские татары, и захотелось грозному хану Шагин-Гирею побывать на вершине Эльбруса. У подошвы Ошхамахо он остановился у кургана и порешил здесь заночевать. Курган этот и поныне называется «султанский ночлег». На следующий день Шагин-Гирей должен был подниматься на самую вершину. Он уже был близко от нее, когда услышал голос: «Калты, калты, Шагин-Гирей-хан!» Слова эти по-карачаевски обозначают: «Постой, постой».

Послушался вещего голоса хан и возвратился со своим войском домой. Это был голос того же самого старика, который прикован к скале Эльбруса.

Не удавалось сынам гор побывать на вершине Ошхамахо, но чужие люди все-таки успели там побывать. Пришли энглизы[53], взяли двух проводников кабардинцев и взобрались на самую вершину. Долго они смотрели оттуда во все стороны, все что-то измеряли и, наконец, насыпали из камней небольшой курган в знак своего там пребывания. Спустившись с вершины, они прибыли благополучно в аул Урусбиева. Тут все их засыпали вопросами, не видали ли они прикованного к скале старика. Рассмеялись энглизы! Никого там они не видали; впрочем, скалу с родником они видели, но воды им не удалось испить. Да и пить-то ее нельзя. Достать воду можно, но пить из родника Ошхамахо воспретил сам Магомет!

Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа (СМОМПК), 12, Тифлис, 1881, отд. 1, с. 37–39.

На том самом месте, где в настоящее время находится станица Горячеводская, стоял аул Кардана Гятежева. У Кардана было небольшое стадо коз, а среди стада выдавалась одна коза своими необыкновенными качествами: ростом была она выше других и имела длинную белую бороду; молока же она давала каждый день больше ведра. По утрам ее доили, а потом пастух гонял ее со стадом на соседнюю с аулом гору, где она паслась целый день; в сумерки пастух пригонял стадо домой. Когда доили коз, Кардан, как хороший хозяин, не отходил ни на шаг и был весьма доволен тем, что его длиннобородая коза дает столько молока. Однажды Кардан, к своему удивлению, заметил, что она дала так мало молока, что его даже не хватило для ее козленка. На другой день то же самое: коза не дала молока ни капли, а ее бедного козленка пришлось напоить молоком от других коз. На третий день повторилось то же. «Что за чертовщина?» — думает Кардан; он зовет пастуха и спрашивает, что это с козой. «Да кто его знает! — отвечает пастух. — Я и сам замечаю это, но объяснить себе не могу. Странно же отделяется от стада и куда-то исчезает; немного погодя, она возвращается, но уже с пустым