Время, вперед! - Артём Март

Она должна была выплакаться сама.

Через какое-то время она отняла ладони от лица. Глаза у неё покраснели, щёки блестели от слёз. Она вытерла их тыльной стороной руки. Потом заговорила. Сбивчиво, с паузами, будто каждое слово давалось ей с трудом.

— Всё началось, — сказала она. — С Аркадия Львовича. Он преподавал в медучилище. Я у него училась.

Голос её дрожал. Она замолчала. Сглотнула. Продолжила:

— Приходил к нам на чай. Он был… Он был хорошим человеком. Я ему доверяла.

Я кивнул. Не стал перебивать.

— Три года назад, когда мама сильно заболела, он уехал. В Литву. В Вильнюс. Сказал, что там есть место. Что будет работать в больнице. Мы изредка переписывались. Он писал мне. Я ему — тоже.

— Твоя мать больна? — я насторожился, но, конечно же, не показал ей этого.

Она вздохнула. Покивала:

— Ревматоидный артрит, — сказала она. Но голос ее прозвучал так сухо, будто ей не хотелось вдаваться в подробности состояния ее близкого человека.

— Это лечится? — нахмурился я.

— Да… Но… Но наши лекарства дают серьезные побочные эффекты. Они… Они плохо подходят маме…

— А твой друг врач сказал, что может достать импортные, — догадался я.

Девушка всхлипнула. Уставилась на меня опухшими глазами.

— Откуда ты знаешь?..

— Сейчас это не важно. Продолжай.

Нина сдавленно вздохнула. Посмотрела в сторону. На стене висела старая карта, выцветшая до желтизны. Нина смотрела на неё, будто искала там что-то.

— Однажды я пожаловалась ему, — проговорила она тише. — Написала, что у нас умер солдат. Молодой. Ему стало плохо, хотя до этого он шёл на поправку. Я не понимала, почему. Просто написала. Поделилась.

Я молчал. Боль в боку пульсировала ровно, как метроном. Я старался не думать о ней.

— Он ответил, — продолжила Нина. — Сказал, что знает, в чём дело. Что в госпиталь привозят просроченный стрептомицин. Что он может присылать свежие ампулы. Но их нужно подменять. Чтобы спасать людей.

Она подняла на меня глаза. В них была мольба. Будто она хотела, чтобы я понял её. Чтобы не осуждал.

— Я поверила, — сказала она. — Я поверила ему.

Я не ответил. Ждал продолжения.

— Он прислал мне ампулы, — заговорила она снова. — Я попробовала на одном офицере. Ему стало лучше. Он пошёл на поправку. Я поверила, что делаю доброе дело. Что спасаю людей.

Она замолчала. Вытерла нос ладонью. Потом продолжила, и голос её стал глуше:

— Потом умер второй. Резко. Хотя я тайно колола ему ампулы, что прислал Аркадий Львович. Я не поняла, в чём было дело. Когда… — она с трудом сдержала очередной приступ плача, — когда умер третий… Я испугалась.

Она замолчала. Замолчала надолго. Я видел, как она борется с собой. Как внутри неё что-то сжимается и разжимается, будто пружина.

— Я проверила одну ампулу, которую он прислал, — проговорила она наконец. — Открыла. Понюхала.

Девушка замолчала так, будто не находила в себе сил продолжить. А потом словно бы через силу выплюнула слова:

— Это была вода.

Потом она закрыла глаза. Слёзы снова потекли по её щекам, но она не вытирала их.

— Я написала ему, что больше не буду, — сказала она. — Он ответил, что я уже слишком глубоко. Что если откажусь, он расскажет всё. И меня посадят. И мама умрёт без лекарств.

Она замолчала. Я ждал.

— Тогда я совершила низость, — произнесла она тихо. — Я взяла ампулы с настоящим лекарством, которые прятала, и подбросила их другой медсестре.

Я не пошевелился. Просто смотрел на неё.

— Её взяли, — продолжила Нина. — Но потом отпустили за отсутствием состава. А я осталась.

Она замолчала. Потом добавила, едва слышно:

— Я до сих пор не могу себе этого простить.

Я молчал. Ждал.

— Я знаю, где она сейчас, — сказала Нина. — Она уехала. Работает в другой области. Я пыталась найти её. Написать. Но не смогла. Побоялась.

Она вытерла лицо. Посмотрела на меня. В её взгляде была усталость. Такая глубокая, что, казалось, она не спала годами.

— А он шантажирует меня дальше, — проговорила она. — После того случая он перестал писать обычной почтой. Мы общаемся через тайник в городе. Я оставляю письмо — и оно исчезает. На его месте появляются лекарства для мамы. Ампулы. Иногда деньги. Я не знаю, кто их приносит и кто забирает мои письма. Однако он предупредил, чтобы я не пыталась следить за этим человеком. Иначе… Иначе наше общение прервётся.

Она замолчала. Я видел, что она ждёт от меня чего-то. Что я что-то скажу. Как-то отреагирую. Я не спешил.

Боль в боку стала тише. Теперь я почему-то почти не чувствовал её.

— Я знаю, что я преступница, — сказала Нина. — Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы это закончилось.

Она смотрела на меня. В её глазах стояла пустота.

Я молчал. Думал. В голове складывалась картина. Не полная, но уже что-то. Аркадий Львович. Вильнюс. Письма. Ампулы. Тайник. Шантаж.

Многое в этом было мне знакомо. Почерк «Зеркала» сложно было скрыть от того, кто прекрасно его знал.

Я вспомнил Анатолия. Как он говорил про свою тётку. Про друга по переписке. Про лекарства. Про то, как она извелась.

Схема была похожей. Даже слишком.

Я посмотрел на Нину.

— Ты ведь знаешь Егорову? — спросил я. — Старшую медсестру?

Нина вздрогнула. Будто я ударил её. Она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на страх.

— Да, — ответила она. — Знаю.

Она замолчала. Опустила взгляд. Потом заговорила снова, тихо:

— Она тоже… Она тоже получает письма. От друга по переписке. Я видела, как она прячет конверты. Она не говорит, но я знаю. У неё сын больной. Ей присылают лекарства.

Она замолчала. Подняла на меня глаза.

— Вы… — начала она. Потом осеклась. Сглотнула.

Я ждал.

— Вы работаете под прикрытием? — спросила она. — Да? Вы из разведки?

Я не ответил на этот вопрос. Просто смотрел на неё. Думал.

Она ждала. В её глазах была надежда. Слабая, как огонёк спички на ветру. Я видел, что она хочет услышать что-то. Что-то, что даст ей опору. Что-то, за что можно будет держаться.

— Я хочу тебе помочь, — сказал я.

Она смотрела на меня. Молчала. Слёзы высохли на её щеках, оставив тонкие блестящие дорожки.

— Всё будет хорошо, — проговорил я.

Я видел, что она не верит мне. По крайней мере пока не верит. Но это было неважно. Важно было то, что она заговорила. Что она рассказала. Что теперь у меня было то, что я мог использовать.

Она кивнула.